Георгий Ланской – Расслабься, крошка! (страница 7)
Виной простоя был актер Алексей Залевский.
Сдержано кивнув Альмухамедову, Антон отошел подальше, делая вид, что ему совершенно не интересно быть в компании звезды мировой режиссуры, но он был уверен, что Тимур разглядел его шитые белыми нитками аллюры и теперь посмеивается в свои чингисхановские усы.
С Залевским, державшимся довольно панибратски, происходили какие-то чудные пертурбации: его стремительно кренило то в один бок, то в другой. Антон не сразу сообразил: звезду «забирало». То ли он успел незаметно хлебнуть еще, то ли на солнышке припекло, но жесты у Алексея становились все более широкими и неуверенными. Вертикально он держался лишь потому, что то и дело хватался за плечо Альмухамедова, отчего тот досадливо морщился, но руки не стряхивал.
– Солнце, ну куда я сейчас пойду? – удивлялся Залевский, отмахиваясь от режиссера. Почему-то он в подпитии всех называл исключительно «солнцами», независимо от пола и возраста.
– На площадку! – орал режиссер. – Хотя – какая площадка, ты же пьяный как свинья… Тим, ты видишь, с кем мне приходится работать?!
Тимур сочувственно кивнул, а Залевский, сфокусировав на нем взгляд, вдруг зло поинтересовался:
– Это с кем, например?
– Ой, да иди ты на фиг, – махнул рукой режиссер. – Налакался с утра, день псу под хвост. Зачем я вообще с тобой связался?
– Затем, солнце, – ядовито ответил Залевский, – что без меня твое говно смотреть никто не будет. Все знают: где Залевский, там успех.
– Да какой там успех, – вяло возразил режиссер. – Ты бухаешь по-черному, сколько народу с тобой работать из-за этого не желает…
– Я бухаю?!
– Ну а кто? Я, что ли? Завязывал бы ты с этим, Леша, а то, боюсь, деградация перерастет в призвание, а халтура станет профессией.
– Чего ты там вякнул?
Залевский вдруг оттолкнул Альмухамедова и попер на режиссера, как бык, разъяренный красным плащом матадора. Однако, несмотря на его угрожающий вид, почему-то никто не испугался, не бросился прочь, раскидывая складные столики и пластиковые стулья с немудреным джентльменским набором: кола да бутерброды. Даже пекинес режиссера, ревностно оберегаемый костюмером Леночкой, лишь с интересом поглядел на Залевского, но даже не гавкнул, хотя обычно посягательств на свое божество не выносил, бросаясь на всех с истерическим лаем.
– А ты меня, Лешенька, на понт не бери, – ласково сказал режиссер. – Мне ведь фиолетово, что ты звезда. Звезд тут – как собак нерезаных. Мы еще пока ни одного метра не отсняли, так что я продюсеру брякну, что ты мне тут по пьяни график срываешь, а это, между прочим, его денежки, и вылетишь ты отсюда вместе со всем своим пафосом. И будешь телкам рассказывать, какой ты великий актер. У безработных времени много.
– Ты мне угрожаешь, что ли? – сурово спросил Залевский, но голос, растягивающий гласные, был слишком смазанным, чтобы произвести впечатление.
– Я тебя предупреждаю, Леша. И сопли твои мне на площадке – до лампочки. Мне надо, чтобы ты сел на лошадку, выехал на ней из-за лесочка, перепрыгнул через вон ту тележку, а в процессе – палил в неприятеля. Ну как? Смогёшь? А то солнце уходит.
– Я профессионал, – хмыкнул Залевский, сплюнул под ноги режиссеру и важно пошел к лошадям. Тот вздохнул и повернулся к Альмухамедову:
– Ну, вот, Тим, а ты говорил – артист. Это раньше он был герой-любовник, а сейчас… развалина. А ведь ему всего сорок лет.
– Сорок? – удивился Тимур.
– Сорок. А ты сколько думал?
– Да побольше давал… Надо же, он на полтос выглядит! Я еще думал: в какой он хорошей форме, в его-то годы… Нет, серьезно – сорок? Я Анджелину когда снимал, так ейный муж то и дело приезжал со всем их выводком. Так он куда моложе выглядит, а ему уже сорок шесть.
– Ну, так он, поди, следит за собой и ханку с утра не потребляет, – пожал плечами режиссер. – Там актеры – не чета нашим нынешним. Халтура, Тим, халтура… Нет прежней школы. Благо пипл хавает все подряд.
– Да там тоже всякие есть, – возразил Тимур. – И наркота, и выпивка. Но отношение к работе – тут ты прав, совершенно другое, пашут любо-дорого. А у тебя, вон, полдня прошло, никто даже пальцем не пошевелил. Деньги считать не умеете.
– Да мне-то что? Это не мои деньги, – пожал плечами режиссер. – А про сроки – да, прав ты. Так что трюков ты сегодня не увидишь, скорее всего. Давай я тебе просто каскадеров потом отдельно вызову, пусть они кульбиты покажут вечерком.
– А твои что, не могут?
– Тим, я тебя умоляю! Спасибо, если Залевский с коня не свалится, да и остальные не лучше…
Режиссер вдруг увидел Антона и нахмурился:
– А ты чего тут уши греешь? Давай на исходную! Может, хоть пару дублей снимем…
Покраснев, Антон бросился к полянке, где конюхи удерживали нервно перебиравших ногами лошадей. Синицын и Ларионов уже сидели в седлах, а Залевский пытался взгромоздиться на шикарного вороного жеребца, косившегося на своего незадачливого седока глазами цвета темного янтаря.
– Тоха, чего там? – вскинулся Синицын, уловивший еле заметную перемену в настроении Антона.
Тот отмахнулся и вспрыгнул на коня, стараясь обуздать нервную дрожь.
Надо же, какая удача…
На пробах Тимур сомневался, взять Антона на роль или нет. И если бы не тот неудачный кувырок да не злобный навет бывшей жены, возможно, и взял бы. Ему нужны актеры, готовые делать трюки самостоятельно, а таких действительно не много. Каскадерская школа в России – самая лучшая в мире. Но если бы дело касалось только каскадеров, вряд ли Альмухамедов проторчал бы на площадке столько времени, слушая пьяный бред Залевского. Видимо, до него дошел слух о профессионалах, готовых на любые трюки, прямо как в Голливуде. И если так, то Антон готов выжать из себя все, лишь бы понравиться!..
В ушах застучало от волнения, а пальцы моментально стали влажными.
После команды «мотор!», удара хлопушки Залевский пришпорил коня и понесся вперед, сутулясь и кренясь набок. Выждав, пока он достигнет отмеченного помрежем участка, Антон, Синицын и Ларионов помчались следом, паля из неудобных длинноствольных пистолетов. Делать это следовало в строгой очередности, поскольку заряд в каждом – всего один, а на ленте пальба должна была казаться непрерывной, с пороховым дымом. Первым выстрелил Синицын, затем Антон, последним Ларионов.
– Леша, стреляй! – заорал в мегафон режиссер.
Залевский обернулся, выставил руку куда-то не в нужную сторону и выстрелил, напугав лошадь. Уронив пистолет, Залевский подскакал к груженному сеном возку, но его жеребец трусливо встал, вместо того чтобы перемахнуть через препятствие.
– Стоп! – прозвучал гнусавый мегафонный голос.
Тяжело дышавший Алексей сполз с коня и зло ткнул его кулаком в бок.
– Скотина безмозглая! – прошипел Залевский.
Подъехавшие Антон, Синицын и Ларионов тоже спешились, вопросительно глядя на режиссера. Тот семенил к ним с пригорка, сопровождаемый помощником. Альмухамедов остался на месте и смотрел на актеров с непроницаемым лицом, скрестив руки на груди.
– Леша, тебе что, трудно было перепрыгнуть через эту телегу? – зло спросил режиссер.
Тяжело дышавший Залевский долго не отвечал. Согнувшись пополам, он уперся руками в трясущиеся колени.
– И стрелял ты не в ту сторону! – не унимался режиссер. – Если бы мы снимали крупный план, еще ничего, но на среднем это заметно. Где твой пистолет вообще?
– Да откуда я знаю! – заорал Залевский так, что его конь испуганно шарахнулся в сторону. Ларионов, зло зыркнув на Алексея, пошел ловить коня и успокаивать, гладя по мощной спине.
– И пистолет ты потерял, и палил не в ту сторону, – холодно изрек режиссер. – И в седле держался как мешок с говном. Что мне прикажешь с этим делать?
– Ты же не рассчитывал снять все с первого дубля?
– Рассчитывал! Потому что тут снимать нечего. Это любой школьник сделает. И потому ты сейчас найдешь свой пистолет, сядешь на коня и перепрыгнешь эту телегу.
– На крупный план?
– Нет, на средний. А потом на крупный. Все сначала.
Залевский рухнул на колени и поднял кверху красное от напряжения лицо. Антон заметил, как трясутся его руки.
– Солнце, окстись, какой, на хрен, крупный план? Ты что, не видишь, в каком я состоянии? Давай завтра.
– Завтра ты с похмелья умирать будешь, а у меня время, – зло прошипел режиссер. – И вообще – не жалоби меня. Подписался работать, так работай, а нет – уматывай. Через три дня дожди обещают, неизвестно, сколько они идти будут. Что мне, из-за твоих запоев тут до зимы куковать?
Ларионов и Синицын, переглянувшись, пошли прочь, уводя за собой своих лошадей. Антон, помедлив, двинулся следом.
– Ну не могу я, солнце, – жалобно простонал Залевский. – Ты что, не понимаешь? Не мо-гу!
– Да пошел ты… Антон, вернись!
Антон быстро подошел. Режиссер придирчиво оглядел его с ног до головы, а потом решительно приказал:
– Так, снимай свой плащ и шляпу. Мы сейчас тебя на среднем плане снимем. Леша, отдай ему одежду.
– А вместо меня-то кто? – спросил Антон. – Он, что ли?
И кивнул на Залевского.
– Каскадер сделает. Сойдет. В любом случае нарезку сделаем какую-нибудь. Авось пригодится. Не пропадать же дню. А ты, герой-любовник, спать иди, и чтобы завтра был как огурец!
Зло шипя под нос, Залевский дернул завязки своего плаща, снял болтавшуюся на спине шляпу и с презрительной усмешкой бросил их под ноги Антону. Не поворачиваясь, он начал медленно карабкаться на склон холма. Антон поднял шляпу, стряхнул с нее пыль, набросил на плечи плащ и покачал головой.