Георгий Кузнецов – Ромашка цвета бордо (страница 4)

Годы шли, в школе я значился как «Ю.Кузнецов». У меня даже в мыслях не было каким-либо образом подвергнуть сомнению сей факт. Правда вскрылась лишь в 9 классе, когда настало время ехать в командировку в Индию. Мне выдали в школе выписку, где появилось непонятное даже для меня «Г» в соответствии со свидетельством о рождении, а также оформили дипломатический паспорт на непривычный вариант с принятой тогда французской транскрипцией «Georgy Kouznetsov».

Началась довольно странная жизнь с двойной действительностью. Я продолжал всем представляться Юрой, но «для внешнего пользования» всё чаще приходилось именоваться Георгием. Переломным моментом, окончательно и бесповоротно вынудившим меня смириться с действительностью, стало поступление в JNU. Там били не по паспорту, а по морде меня воспринимали исключительно по представленным официальным документам в виде паспорта. Кроме того Георгий – это международное имя, вариант с Юрием

по-английски звучит неважнецки. Что до французских реалий, то единственная доступная ассоциация связана с именем известного в те годы футболиста, игрока национальной сборной Франции Юри Джоркаефф, получившего, в свою очередь, имя в честь главного героя фильма «Доктор Живаго», снятого по одноимённому роману Бориса Пастернака – доктора Юрия Живаго, сыгранного актёром Омаром Шарифом. Те ещё история.

В итоге в англоязычном варианте я стал Джорджем (George), во франкоязычном – Жоржем (Georges). Так всем иностранцам было привычнее и проще. С тех пор под этими именами я фигурирую на международной арене.

Короче, волей-неволей пришлось откликаться на Жоржа. Ввиду того, что данное обстоятельство по времени полностью совпало с началом «французской» истории в моей жизни, новообретённое имя стало частью моей личной франкофонии.

Университет

Учиться в JNU было довольно интересно. Многое

в образовательном процессе позаимствовано от англосаксов. Например, для оценки уровня знаний применялась американская 10-балльная система оценок с буковками «А», «В», «С» с плюсами и минусами, а также малоприятная «F» – «failed» (завалил).

На первом курсе преподавали исключительно индийцы. Уровень профессионализма у них был довольно высокий, а отношение к работе – вообще чудесное. Эти милейшие люди смогли привить подлинную любовь к новому языку, не отбили охоту изучать его. Преподавательской деятельности они отдавались самозабвенно, не считаясь с личным временем.

Удивительным было близкое личностное общение с профессорами, они без проблем и даже с охотой делились подробностями своей жизни. Например, когда у г-на Каркуна скончался отец, он пришёл на занятия с налысо обритой в знак скорби головой. В ответ увидел реакцию шокированных иностранцев, поэтому посчитал своим долгом весьма подробно рассказать о соответствующих индуистских традициях, о правилах соблюдения траура. Его супруга, милая и очень позитивная г-жа Каркун, которая вела занятия по лексике, ждала ребёнка, и мы все очень трогательно заботились о ней, стараясь лишний раз не расстраивать. К г-же Рао всей группой ходили в гости. Она поила нас чаем со сладостями и рассказывала о своей учёбе за рубежом. Преподаватель истории г-н Сивам не только интересно читал лекции по своему предмету, но и охотно перемежал их обильной дополнительной информацией. Все они были очень доступными и демократичными. Это особенно ощущалось на контрасте с нашей школой, когда к учителю по своей воле лишний раз не подойдёшь.

В гостях у госпожи Рао

Повезло, что среди обучавшего нас профессорско-преподавательского состава не оказалось местных носителей языка. Да-да, Индия, как ни странно, имеет несколько населённых пунктов, которые когда-то были колониями Франции. Самый известный и крупный франкоязычный город – Пондичерри (на французский лад – Пондишери), до 1954 года являвшийся столицей Французской Индии (в истории была и такая!). Находится он на восточном побережье полуострова Индостан, на берегу Бенгальского залива, южнее города Ченнай. Никогда там не бывал, однако предполагаю, что сохранившийся в тех местах язык по звучанию отличается от «классического» варианта. Подозреваю, что индийцы в своей интерпретации сделали из него нечто подобное тому, что произошло с английским.

Индуистские боги миловали, и меня миновала необходимость изучать индийский французский. Зато выяснилось, что поголовно все наши преподаватели стажировались в канадском Квебеке и привнесли с собой в процесс освоения французского чудесный квебекский акцент, который невольно передавался студентам. Итогом стало овладение каким-то довольно варварским наречием, от которого впоследствии пришлось мучительно избавляться. В этом плане мне всегда вспоминаются истории некоторых наших известных артистов, которые приезжали в столицу из провинции и прилагали массу усилий для очищения своей речи от говора, всяческих гэканий и оканий. Впоследствии мне тоже пришлось пройти через нечто подобное. Но об этом чуть позже. Пока я наслаждался учёбой.

Само познание французского проходило непросто. Университет считался прогрессивным, поэтому старался применять самые передовые научные наработки. В частности, на языковых отделениях практиковались чрезвычайно модные тогда коммуникативный подход и метод полного погружения, то есть задача состояла в том, чтобы побыстрее заставить студента говорить, поэтому, начиная буквально со второго занятия, всё преподавание шло на французском. Это привело к тому, что большинство слушателей просто не врубалось в то, что им пытались втолковать. Как плачевный итог подобной жёсткой селекции, из почти четырёх десятков первокурсников на второй семестр перешла от силы половина, а к концу первого курса осталось и того меньше.

Возможно в этом и заключался истинный глубинный смысл данного подхода – провести мощную чистку рядов с самого начала, чтобы не мучиться впоследствии с «неликвидом», коего, откровенно говоря, хватало с избытком. Создавалось стойкое впечатление, что многие абитуриенты попадали в университет случайно, по каким-то квотам для малоимущих, национальных меньшинств или по правительственной социальной разнарядке. В первые месяцы наблюдался натуральный калейдоскоп одинаковых индийских лиц. Просто, если не сказать бедно, и даже по-бомжатски одетые люди, имена которых не было никакого смысла запоминать, ненадолго появлялись и столь же стремительно бесследно исчезали. Допускаю, что многие записывались в университет для получения общежития, чтобы перекантоваться какое-то время, а затем идти своей дорогой.

Наша группа: я, Деди, Апсара, Вишну, Черри

Друзья

К середине года сформировался костяк группы. В него входили моя одноклассница из посольской школы Надя, мой лучший друг индонезиец Дéди, шриланкийка Апсарá, а также индийцы Чéрри («Вишенка», она же Прагáти), Вишну, Алóк, Панкáч, Соня, Сартáк. Все вместе мы корпели над тяготами французской грамматики, учили лексику, заучивали диалоги, делали презентации. Обычная студенческая жизнь.

Вне занятий мы общались между собой на английском, так как французского явно не хватало, хотя и стремились при малейшей возможности вставлять только что освоенные слова. Это означало мощную языковую практику с добавочным коэффициентом сложности в виде необходимости понимать «индийский» английский из разных регионов, а также многообразие иностранного звучания этого языка. Итогом подобного перманентного нещадного аудирования стала приобретённая способность адекватно воспринимать практически любого собеседника, сколь бы чудовищным не был его английский.

Что касается сложившегося на тот момент круга общения, то он был весьма пёстрым и от этого особенно примечательным.

Одноклассница Надежда оказалась после школы в такой же ситуации, что и я. Записались мы на один факультет, чтобы проще было добираться из посольства – наши отцы по очереди нас туда возили. Освоение французского едва ли было её давней мечтой, скорее она пошла на него «за компанию», однако язык сумел занять значимое место в её жизни. Надя осталась в Дели надолго, благополучно закончила JNU, потом работала в Москве, в том числе переводчиком.

У Деди отец был дипломатом в посольстве Индонезии. Принадлежность к дипломатическому корпусу нас сильно сплотила. Мой улыбчивый, как все индонезийцы, и никогда не унывающий приятель виделся мне невероятно крутым, ибо в столь юном возрасте уже рассекал на собственном стареньком Мерседесе с дипломатическими номерами и нередко подвозил меня на нём до дома. Не удивлюсь, если у него даже водительских прав на тот момент не имелось, но водил он вполне уверенно, да и посольский автомобиль в Индии вряд ли кто-либо просто так осмелился бы остановить.

Благодаря Деди я начал изучать индонезийский язык и по дороге домой нередко распевал на пару с ним индонезийскую попсу тех лет. Мы до сих пор общаемся. Он связал свою жизнь с франкофонией и трудился во Французском культурном центре в Джакарте.

Деди оказался первым мусульманином, с которым мне довелось близко общаться. Его семья относилась к категории светских, без излишней религиозности. Тем не менее он многое мне пояснил про ислам и связанные с ним традиции и обряды. Интересно было наблюдать, как он соблюдал священный для мусульман месяц Рамадан. В тот год по собственной инициативе Деди продлил его себе на неделю, чтобы исполнилось загаданное им заветное желание об ответных чувствах со стороны его индонезийской одноклассницы, дочери дипломата их посольства, который завершил командировку и вернулся в столицу, увезя с собой предмет воздыханий моего приятеля. Деди безнадёжно «сох» по девушке и активно делился со мной своими опасениями, что в далекой Индонезии такую красавицу непременно «уведут» шустрые соплеменники. Аллах вознаградил его за беззаветную стойкость: она дождалась его, они поженились и родили двух дочек.