Георгий Крол – Блицкрига не будет! (страница 17)
Перечень был мой. Точнее, он был окончательно утверждён в августе 1943 года, а я изложил его в одной из записок Сталину. Он также вводил генеральские звания. И было постановление, вводившее новую форму. С погонами. И всё это было увязано с историей России и победами её оружия. Кое-как придя в себя, я приказал разыскать Голубева и Оболенского. Когда они вошли и доложили о прибытии, часы показывали 19.05. Я плотно закрыл дверь и усадил их читать документы.
Серёга держался более-менее спокойно. Ну, это нормально, он и не такое уже видал. А вот комиссар! Глаза у него были такие, что случись ему сейчас пойти в рост на пулемёты, он бы пошёл. И не просто пошёл, а дошёл бы и разнёс там всё. И не получил бы ни царапины, хрен ты чё сделаешь с бессмертным. А он в данный момент чувствовал себя именно бессмертным.
Короче, он перечитал всё раз пять. И вдруг стал рассказывать. О себе. Он потомственный дворянин, хотя богатыми они не были. Родился он в Москве, но мать повезла их с сёстрами в Иркутск, к отцу. Отца он так и не узнал, тот погиб в мае 1905 года вместе с броненосцем «Адмирал Ушаков». Тело его не нашли и пенсию платили за пропавшего, а не погибшего. В 1919 году мать и сёстры были зверски убиты мародёрами из егерей Колчака. Четырнадцатилетним пацаном он ушёл с красными. Воевал на Дальнем Востоке. Член ВКП(б) с 1921 года. Во всех анкетах честно писал «из дворян», потомственный офицер. Дворянское происхождение и фамилия сильно радовали следователя с не менее дворянской фамилией Толстой. Эти постановления фактически возвращают ему право гордиться своим отцом и родовой профессией.
В общих чертах мы знали его биографию, но в таком исполнении это была почти поэма. Наконец, комиссар ушёл домой. А Серёга, помявшись, попросил оценить одну штуку. И потянул из кобуры свой «токарев». Ну «ТТ» и «ТТ», что такого, но было в нём что-то странное. Рукоятка. Вместо обычных пластмассовых накладок была этакая насадка. Она, во-первых, полностью меняла эргономику оружия. В руке он сидел как влитой. И во-вторых, кнопка фиксатора магазина теперь была утоплена в накладку, и её можно было нажать только специально. В оригинале она выступала очень сильно. Это приводило иногда к случайному выбросу магазина в самый неподходящий момент.
– Ну как? – Сергей волновался, как школьник на экзамене.
– Садись, пять. А вообще так. У тебя есть знакомый скульптор? Или кто-то, кто хорошо лепит?
– Есть, а что?
– Надо, чтобы он вылепил такую штуку из воска или парафина. Только спереди добавил перемычку, можно с выступами под пальцы. Потом заливаешь полученный слепок гипсом, только чтобы ободок оставался открыт. Когда гипс окончательно застынет, выпариваем парафин и заливаем резину. Тут вроде есть сапожная артель, которая льёт калоши, вот к ним и обратись. Резиновую отливку просто надеваешь на рукоять, и всё. Дёшево и сердито, а главное, доступно для массового производства.
Озадачив своего друга и заместителя, я успокоился. И с чистой совестью пошёл спать. Точнее, собирался пойти спать, так как, открыв дверь в квартиру, я столкнулся с Натали. С Натальей Габриэлевной Лефёвр собственной персоной. Она стояла у двери в комнату напротив нашей, с белым халатом, переброшенным через руку, и в простом, белом же, платье. Уставшая и до боли любимая.
Любимая? У меня что, совсем крыша едет? Я же вижу её третий раз. Вот только я замер на середине вдоха, и ни туда ни сюда. Просто Булгаков какой-то: «…любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас обоих. Так поражает молния, так поражает финский нож…» Вот только обоих или меня одного? Всё это пронеслось в голове за секунду. На лице Натали усталость сменялась каким-то совсем другим выражением. Смесь досады, раздражения, удивления и, кажется, радости? Ну не был я специалистом по этой части. Никогда. Ни в какой жизни. Так что:
– Бон суар, мадмуазель. Сэт анкор муа. – И совсем тихо: – Же пансе а ву! (Добрый вечер, мадмуазель. Это снова я. Я думал о вас.)
И уже по-русски:
– Пойдемте, погуляем, пожалуйста!
Натали молча повесила халат на крючок у дверей, прошла мимо меня и остановилась на площадке. Я закрыл дверь, взял её под руку, и мы пошли. Молча. Мимо домов с окнами, задёрнутыми шторами. Мимо каштанов, растущих вдоль улицы. Потом мимо чьих-то заборов и окон, закрытых ставнями. Вышла луна, но она была где-то над крышами, иногда высвечивая осколок стекла на мостовой или лужу у старой водяной колонки.
Ночь, луна, блеск воды. И я начал петь. «Вечную любовь» Азнавура. Он, правда, ещё не стал известным, но я об этом как-то не подумал. Песня, да ещё в таком антураже, сказала Натали больше, чем я смог бы выразить словами. Я понял это по тому, как её плечо коснулось моего, а рука, раньше безвольная, доверчиво оперлась на мою руку.
Так мы и гуляли. Вдруг она начинала петь какую-то французскую песенку в стиле «Аккордеониста» Пиаф. Или я читал Есенина, не слишком популярного в этот период. И никаких разговоров. Ни о ком и ни о чём. Домой мы вернулись в начале четвёртого утра. И снова я остановился на пороге, только теперь держа Натали за руку. А на том месте, где она стояла несколько часов назад, нас встречала удивительно похожая на неё женщина. Мадам Лефёвр. Ну, я попал.
– Молодой человек. В следующий раз поставьте меня в известность, если идёте гулять с моей дочерью. И не забывайте, что она медсестра и на работе отвечает за жизнь людей. А сейчас спокойной ночи.
Натали скользнула мимо матери в комнату, в последнюю секунду подарив мне счастливую улыбку. Её мать тоже собралась уходить. А что, дала трёпку нахалу, который увёл дочку на ночь глядя, и можно идти спать спокойно. Ну, нет.
– Прошу прощения… – я замялся, женщина оглянулась:
– Патрисия.
– Патрисия…
– Вам сколько лет? – теперь она повернулась ко мне.
– 34.
– Зовите Патрисия, я всё равно до сих пор не привыкла к отчеству.
– В таком случае зовите меня Егором. Патрисия, я даю слово, что похищать вашу дочь без предупреждения не буду. Хотя должен сказать в своё оправдание, что просто не знал о нашем соседстве. Когда увидел Натали, слегка ошалел и не успел подумать вообще, так боялся, что откажет.
– А по виду – любимец женщин. – Патрисия улыбнулась как-то грустно. – Спокойной ночи, Егор.
– Спокойной ночи.
Спокойной-то спокойной, только когда? Фейерверк, который вертелся внутри меня весь вечер, догорел. Жутко хотелось спать, а вставать через два часа. Да, в конце концов, командир я или нет! А командир не опаздывает, а задерживается! Я написал Серёге записку, что приду в часть к 12.00, и задрых.
Когда в 12.00 я вошёл в кабинет, Серёга ехидно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Мне навстречу встал коренастый старший лейтенант ВВС.
– Старший лейтенант Мамочкин, – парень давно привык к выражениям лиц собеседников, – командир 2-й эскадрильи тяжёлых бомбардировщиков. Откомандирован в ваше распоряжение до поступления другого приказа. В составе эскадрильи три машины «ТБ-3-4М-34Р». Экипажи и машины готовы к выполнению боевых заданий.
– Вольно, товарищ старший лейтенант. Когда получили приказ?
– Вчера сообщили, что полк должен перебазироваться в течение семи суток. У нас транспортные машины, мы стали готовиться к переброске имущества, но в 10.00 я получил приказ остаться в вашем распоряжении.
Старлей по-прежнему стоял навытяжку. Ничего не мог понять и старался скрыть растерянность за строевой выправкой. Молодец, люблю таких.
– Вот что. Вас как по имени-отчеству?
– Олег Борисович.
– Вот что, Олег Борисович. На данный момент поднять машины в воздух возможно?
– Так точно.
– Тогда к 15.00 готовьте одну машину. Полётное задание – выброска десанта в количестве 22 человек. Справитесь?
– Так точно. Разрешите идти?
– Идите.
Летун ушёл, а я повернулся к Голубеву.
– Давай, рассказывай. А то лопнешь.
– Я должен рассказывать? А кто припёрся в 4 утра и злостно манкировал обязанностями?
– Слушай, не доставай. Что у нас происходит?
– Летуны в панике. Они тут пригрелись, и на тебе. Даже с лучшей организацией за неделю уложиться тяжело, а уж этим… Короче, с ночи дым коромыслом. Полуторки носятся к станции и обратно, странно, что ещё никого не задавили. Командир бегал к начальнику гарнизона. Управу на тебя искал. Что там Островой ему сказал, не знаю, но теперь он бегает в два раза быстрее. И орёт в два раза громче. Хотя толку…
– И бог с ним. Собирай людей, будем готовиться к прыжку. И имей в виду, я с «ТБ-3» не прыгал, сам понимаешь, но показывать это остальным не собираюсь. А потому прыгаю последним. Значит, ты – первым. Рад?
– Да иди ты. – Серёга сделал гордый вид и вышел за дверь.
В 14.45 мы поднялись в самолёт. Не-е-т, дайте мне мой «Ил-76». Или хотя бы «ЛиС». Сидеть пришлось на откидных сиденьях. А восьмерым в крыльях, согнувшись в три погибели. Хорошо, лететь не долго. Я плюнул на всё и стоял за спиной у пилотов. В три часа ровно самолёт начал разбег, и в три двадцать пять мы прыгнули с двух тысяч метров. Пока я, последним, выбирался на крыло, остальные были уже в воздухе. Парашюты были на принудительном раскрытии, и купола уже белели в небе. Прыжок. Поток воздуха в лицо. И ощущение полёта. Ненормальный кайф! Как же я по всему этому соскучился.