Георгий и – Точка Немо (страница 27)

Данита промычала в руку Пуна.

– Ну?

– Лону переломали ноги, она требует лекарств, – коротко объяснил Пун.

– Ого. Конечно. А что нужно? У нас там скромный набор.

– Орландо, он не сможет с нами, он далеко, мы его сюда не дотащим.

– И то правда. Но лекарства дать можно. Надо сходить к Альваро.

Пун отпустил Даниту.

– Альваро уже с ним.

– Тогда тем более. Сейчас все дам, – Орландо двинулся к шлюпке.

Пун схватил Даниту за руку, до боли.

– Отнеси лекарства и возвращайся.

– Хорошо.

Конечно, Данита не собиралась возвращаться. Она бежала по улице с пакетом, в который Орландо щедро отложил всех лекарств, имевшихся в запасе, в том числе болеутоляющих. Данита бежала и думала только о том, каково сейчас Лону. Если бы она посмотрела на себя со стороны, то даже своим неопытным взглядом поняла бы, что любит Лона, сама не знает за что, но готова рискнуть всем, чтобы его спасти – так же, как он легко делился с ней последним печеньем в контейнере «Линкольна».

Альваро разбудил Лона, дал таблеток, наложил шины. Сквозь замутненное от боли сознание, Лон произнес лишь одно слово: «Данита» Данита, не отпускавшая его руку, крепко сжала ее. «Я здесь, милый, я здесь».

Темнота все не наступала. Поэтому Ченс не торопился – он смотрел на отца и в мыслях просил прощения за все произошедшее. Приходивший к ним в радиорубку доктор убедил, что с Франклином все будет в порядке, но Ченс знал, что это не так. Он представлял, как будет волноваться отец, когда не найдет его рядом, когда поймет, что Ченс отправился в плавание. Но тут же парень представлял, как вернется за отцом, уже на большом корабле, который сможет вытащить отсюда всех островитян, и отец будет счастлив вновь увидеть сына, и, конечно, все простит. Ченс верил, что он справится – ведь справился же он тогда, когда умерла мать. Франклин ни дня не показывал сыну собственной боли и скорби, но мальчика утешал, баловал, как это вообще возможно на острове – даже достал где-то «Пазлы», целую тысячу маленьких кусочков, которые вместе складывались в картину – в чистое море, скалы, уютный разноцветный город. Франклин тогда объяснил, что это страна такая – Италия, и позже Ченс прочитал об Италии все, до чего смог дотянуться. Ченс складывал картину, снова разрушал, снова складывал, снова разрушал, и проделал это раз сто за год. Эта монотонность в складывании красоты стала его прибежищем от тоски после смерти матери.

Ченс поцеловал отца – так он не делал давно, лет с двенадцати. Ему предстояло забрать Люси. Парень достал нож, который до того закинул под кровать, вытер его – и ничего не почувствовал, только подумал – как же это странно, взять и убить человека, и потом ничего по этому поводу не испытывать. У отца Ченс взял чипсов – только для того, чтобы беспрепятственно пройти за Люси в бордель.

Люси была в нетерпении. Ченсу даже не пришлось платить – она выскочила на улицу, как только он подошел, а до этого весь день сидела у окна и ждала его. Брать с собой ей было попросту нечего, но она отчего-то захватила с собой все 140 чипсов, которые давно копила. Люси выскочила и подбежала к Ченсу.

– Веди себя, как обычно, – сдерживая восторг, сказал Ченс.

Они отправились на берег бродяг – именно туда должен был зайти за ними «корабль», именно так Ченс описывал шлюпку в разговоре с Люси. Вслед им звучала какая-то романтичная мелодия, что означало одно: на балу началась дискотека. Уже на берегу, где никто не мог их увидеть, Люси бросилась на Ченса и подарила ему страстный поцелуй – первый в его жизни. Люси прижалась к нему всем телом, и даже через пластиковую «кофту» Ченс почувствовал ее крепкую грудь и мгновенно возбудился, что заставило его неловко отстраниться – он не понимал, как Люси отнесется к этому неудобному предмету, упершемуся прямо в нее.

– У нас же есть время? – заигрывала Люси.

– В смысле?

– В смысле… Ха-ха-ха. Давай отойдем за разваленный контейнер.

В этот день Ченс стал убийцей, беглецом и мужчиной. Если бы его кровь могла спечься от напряжения, она бы обязательно спеклась и застыла бы в жилах. Мало кому достаются такие деньки. Но сердце Ченса, которое колотилось, как поршни двигателя на пределе, успокоилось, когда Люси отвалилась на спину, легла рядом с ним. В это время на безоблачном небе проступили первые звезды. Темнело – и времени до прибытия шлюпки оставалось мало.

– Какой же ты мальчик, – протянула Люси.

– Я. Сегодня. Человека. Убил. – почему-то ответил Ченс.

– Пун, нам пора отходить, – сказал Орландо.

– Даниты нет. Она осталась с этим дураком.

– Хм. Ты сходишь за ней?

– Нет, ты. Я же на посту.

– А где она?

– Там, где антенна.

Разумеется, вернувшийся через двадцать пять минут Орландо не смог обрадовать Пуна.

– Все, пойдем.

– Ты должен был ее привести.

– Силой, по-твоему? Пора уходить.

– Я без нее не пойду.

– Пун, нас обоих за одного твоего Робертса кокнут.

– Свяжи меня, дай прикладом по лицу и оставь здесь.

– Уверен?

– Да. Я не могу уйти без Даниты.

Через десять минут Орландо отгонял шлюпку на малом газе к берегу бродяг. Он шел параллельно берегу, метрах в ста от него. Шлюпка раздвигала мусор, и Орландо надеялся, что винт не заклинит – по изначальному плану выйти они должны были на веслах, но в одиночку грести было затруднительно. Двигатель жужжал почти неслышно, а шум от вечеринки бала невест создавал этакую естественную звуковую завесу.

Пун с рассеченной бровью, кровь из которой заливала ему глаз, лежал на боку у эллинга. Даже получив как следует по голове, он не помнил о боли, а только злился на свою своенравную сестру. Ровно так же, на боку, в шлюпке лежал Робертс, который уже вполне смирился со своим положением и оставил попытки дергаться или разжать пальцами стяжки.

Через каких-то десять минут Орландо пристал к берегу ровно у полуразрушенного контейнера, где лежали Люси и Ченс. Пришвартовав шлюпку, Орландо пошел к бродягам с автоматом на плече, Ченс помог донести мачту и парус. Люси, увидев «корабль», не сразу пришла в себя.

– Да вы больные! Какое на хрен на этом на большую землю!

Орландо щелкнул затвором.

– Полезай!

– Погоди… может, оставить ее, если она хочет? – возразил Ченс.

– Чтобы она рассказала о нашем побеге?

Орландо направил на нее автомат.

– Девочка, я этого делать не хочу. Полезай.

Люси, не веря в происходящее, забилась в шлюпке в дальний от Робертса угол кокпита. Осталось дождаться остальных – Чепмена, Ди и Эмму.

Но праздник отгремел, музыка стихла, а они все не показывались. Орландо решил уходить без них – и как только завел мотор, услышал звуки выстрелов и крики солдат где-то неподалеку. Он врубил полный газ, когда луч тактического фонаря выхватил шлюпку из тьмы. Ченс и Люси лежали рядом с Робертсом, пригнувшись от пуль. Орландо зафиксировал руль и лег на пол в надежде, что очереди пройдут мимо – или хотя бы не зацепят бак с горючим.

Глава 15

Бал невест

Бал невест, конечно, должен представлять для живущих на большой земле чрезвычайный культурологический интерес. В нем сочетались какая-то странная, древняя, языческая простота, сексуальная прямота рыцарского турнира и элементы традиционной современной христианской культуры. При этом весь этот «компот», безусловно, был сплошной фальшью, спектаклем, который разыгрывался невесть для кого. Только юные невесты, девочки возраста гормонального шторма, наверное, и верили в искренность чувств и судьбоносность происходящего. На деле же никаких браков «по любви» существовать не могло. Невесты в большинстве своем видели претендентов впервые и должны были выбрать мужа до окончания вечера. Представьте, что спид-дейтинг обязывал бы заключить брак по результатам пятиминутных блиц-общения – ровно так и обстояли дела на балу. Времени, чтобы хоть сколько-нибудь друг друга узнать, не предполагалось, и внимание привлекали те, кто был ярче – сиречь сильные острова. Именно верхушка распределяла между собой невест, отдавая только худших из них куда-то вниз, условному «среднему» классу острова – ремесленникам или представителям других кланов, занимавших должности среднего звена. Мужчина на низшей позиции, бета-самец, вообще не мог претендовать на то, чтобы жениться, – конечно, номинальный шанс давался даже самому захудалому мусорщику, он мог выиграть билет в лотерею, прийти на бал и вступить в борьбу. Но какая же там борьба, если ты грязен и как попало одет? А если в глазах высокоранговых конкурентов ты представлял хоть малейшую угрозу, тебя опаивали, и ты терял остатки кондиционного вида, делался совершенно ни на что не годен и уж точно не мог приглянуться никакой из девушек.

Любопытно, должно быть, и то, что девушек практически не различали по возрастам – на острове сорокалетняя вдова ценилась почти наравне с юной девицей. Детородность тоже не почиталась за хорошее качество – на нее всем было плевать, а иные даже отдали бы пару сотен чипсов, чтобы быть уверенными в бесплодии женщины. Кстати, врачи проводили легкие операции, разрушительные для женского организма, но исключающие появление детей, – правда, нельзя назвать это устоявшейся практикой, скорее изыском для немногих посвященных. Детей на острове не любили – слишком дорогое удовольствие, слишком большая смертность и матерей, и младенцев при родах; слишком мало средств для ухода, все слишком, все чересчур. Разумеется, никаких детских садов, яслей или школ на острове устроено не было, и порой дети радикально отличались от родителей – например, бывший финансист, трудившийся среди мусорщиков, – скажем, человек, страшно похожий на Джеральда, с элитным университетом за плечами, не мог заниматься воспитанием ребенка. Тот рос сам, как сорняк, на улице, не умея ни читать, ни писать – ведь и книг-то родители завести не могли, и писать им было не на чем, незачем и негде. Судьба такого ребенка была предрешена – заменить отца. Работать детям полагалось с шестнадцати лет – но не в силу гуманных соображений, а из-за дефицита рабочих мест и слабости местных детей. Дети – с малых лет и до шестнадцати – получали практически одинаковый «паек», и лет в тринадцать его становилось недостаточно. Поэтому с тринадцати до шестнадцати вместо того, чтобы расти, дети хирели, если родители зарабатывали мало и не подкармливали. Потом слабые, тонкорукие, истощенные дети приходили работать, и первое время каждому приходилось адски тяжело – ни для какой работы при таком питании и подходе детям не хватало сил, буквально мышц и мяса. Те, кто выдерживал этот период, начинали получать взрослый паек. Случалось и такое, что ребенок не справлялся и получал половину жалованья, а это уже – верный путь на берег бродяг.