Георгий и Ольга Арси – Китовая пристань. Наследие атамана Пугачёва (страница 4)
– Кто таков? Что за старый наглец?! – спросил господин, услышав прибаутку.
– Это каторжный сиделец Афанасий Соколов по прозвищу Хлопуша. Промышлял с шайкой в Москве, да и в других городах был замечен. Хоть и не признаётся. Местный, проживал в Бердской слободе, что недалече от Оренбурга. Семейный, дитя имеет. Пять лет назад попался на грабеже, лошадь увёл. Был бит и не раз, трижды бежал…
– Хватит, потом про него расскажешь, коль спрошу. Если мы тут каждого уркагана так награждать воровскими регалиями будем, так до утра не разберёмся. Давай побыстрее, в двух словах, – потребовал господин, что был ближе к понуро стоящим арестантам.
Унтер-офицер подтянулся, стал строже и собраннее. Видимо, прибывшее начальство являлось высокого ранга. Дальше он говорил немногословно, называя только, в чём обвиняется арестант, сколько времени просидел и куда будет вскорости переправлен из острога. Когда очередь дошла до Жердяя, тот нахально, не боясь гостей и старшего охраны, заявил:
– Возьмите меня, господин хороший, я любому за вас глотку перегрызу. Может, получится искупить вину и прощенье пред обчеством отмолить.
Прибывший чин оглядел высокого и крепкого сидельца. Затем бросил внимательный взгляд на своего товарища, как бы спрашивая совета. Тот покачал головой в знак несогласия. Было явно видно, что двое господ прибыли не просто так, а имеют некую цель, известную только им обоим.
– Значит, из местных жителей, знающих дороги и пути, тут только Хлопуша? – уточнил чин у унтер-офицера.
– Точно так, – ответил тот.
– Сколько же годков тебе, старик? Мясо-то у тебя внутри имеется или одна кожа и кости остались? Щёлкни по лбу, тут же и скопытишься, – ухмыляясь, задал вопрос Хлопуше неизвестный господин.
– Как говорится: «Был крепкий дуб, а стал банный сруб. Время прибудет, и того не будет». Это я лицом стар, как бездомная собака, а душой мал, как глупый щенок. Всего-то шестьдесят годков стукнуло. А для чего господин хороший интересуется? Если на службу к себе взять желаете, то не ошибётесь. Могу чиновником в любом ведомстве трудиться. А то сижу в остроге, отдыхаю каждодневно, и лениться уже лень. Почём зря пропадаю! – язвительно ответил зубоскал.
– За что прозвище такое получил? Пустобрёх, что ли? – язвительно уточнил всё тот же гость.
Старик подумал и серьёзно заявил:
– Нет, господин хороший. Пустобрёх – это пёс, который на луну лает, а вора не замечает. Я же человек умный, книги читать люблю. Как прочту мудрёное слово, так глазами хлоп да хлоп. Хлоп да хлоп. Оттого и прозвали меня Хлопушей.
Оба чиновника поджали губы, даже не пожелав ответить на задиристый тон арестанта, вышли из избы. Дверь закрылась, замок тоже.
Один из сидельцев немедля подбежал к двери и, приложив к ней ухо, прислушался. Через минуту глаза его расширились от удивления. Выждав ещё некоторое время, он с некоторым таинственным видом сообщил:
– Эх, мать честная! Не простые господа к нам в гости заходили, аж целые коллежские советники.2 Сказали, что такой старик, как ты, Тимофеич, им и нужен. Дело у них до тебя секретное, даже унтеру не стали рассказывать. А по поводу Жердяя оба господина против, здоров больно. Говорили, что вместо пользы вред принести может. Зачем и почему – не расслышал. Обещали вскоре вернуться. О каком-то Пугачёве, кровавом злодее, воре и убивце, с унтер-офицером рассуждали. Неужто к нам в острог подселят?
– Эх, Хлопуша, тебе умереть спокойно не дадут. Не житьё, а каторга. Может, дела какие старые вскрылись, разбой или убийство? – посетовал один из сидельцев.
– Умирать – не лапти ковырять: лёг под образа да выпучил глаза, и дело с концом. А я ещё погуляю, душой молод пока, вот смерть и не берёт. Коль такие чины приходили, знать Хлопуша в цене, – ответил мудрый арестант.
Глава 3 Московский сыск
Майским утром 1883 года, не успев расположиться в рабочем кабинете после прибытия на службу, Евграф Михайлович Тулин был вызван к начальнику сыскной полиции Москвы, коллежскому советнику Николаю Никифоровичу Струкову.
В приёмной находился дежурный надзиратель Фёдор Фёдорович Плашкин, по случаю исполнявший в этот день обязанности секретаря.
– Как дела поутру, уважаемый Фёдор Фёдорович? Не знаете, зачем я понадобился так рано нашему уважаемому начальнику? Неужели что-то стряслось настолько ужасное, что Николай Никифорович изменил план обычных утренних докладов, – с улыбкой уточнил сыщик.
– Ваше высокоблагородие, откуда же мне знать. Это вы – коллежский асессор и приятель господина начальника, а я вот сижу здесь и лишних людишек в кабинет без спроса не пускаю да бумажки туда-сюда отношу и приношу.3
Вот отдежурю и опять на сыскные дела. Единственное, что могу вам ради уважения сказать, что рано утром, час назад, из управления обер-полицмейстера Москвы, от самого генерала-адъютанта Козлова какую-то важную и срочную промеморию доставили нарочным.
Николай Никифорович уже был на месте, значит, сразу и прочёл. Потом о вас спрашивал, уточнял – прибыли вы на службу или нет. Видимо, очень видеть вас желал.
– Спасибо вам, Фёдор Фёдорович. Как детишки, как супруженька? – уточнил Тулин.
– Благодарствую за заботу, Господа Бога незачем гневить, всё удачно, – ответил надзиратель.
Московская сыскная часть была создана сравнительно недавно, в 1881 году. В штате числилось тридцать восемь чиновников, надзирателей и помощников на всю Москву. Все служащие сыскной полиции относились друг к другу с уважением, независимо от чинов. Совместные рискованные дела по розыску всяких злодеев, убийц и прочих криминальных личностей сопутствовали взаимопомощи и товарищеской поддержке.
Некоторое время посудачив с Фёдором Фёдоровичем об общих делах и знакомых, сыщик вошёл в кабинет начальника, предварительно постучавшись.
– Позвольте войти, ваше высокоблагородие? Прибыл по вашему вызову незамедлительно, как Конёк-горбунок. Как только вы изволили сказать: «Встань передо мной, как лист перед травой», я тут как тут, – весело заявил Тулин.
– Заходите, давно жду! Всё вас, милейший Евграф Михайлович, тянет на запрещённые цензурой сказки и книги. Кстати, вы же знаете, что сказка про Конька-горбунка с 1830 года запрещена цензурой для публики. Чего только вы не читаете, страшно подумать, чем интересуетесь.
Прыжова, члена организации «Народная расправа», революционная кличка – Благовещенский, находящегося в ссылке, читаете. Нигилиста Нечаева, анархиста и террориста, читаете. На лекциях демократичного Чичерина вместе с графиней Бобринской-Брежнёвой были замечены. Да и приятель ваш, граф Бобринский, брат Ольги Владимировны, весьма либерален и отличается свободой суждений. Что от вас далее, батенька, ждать? – совсем не зло, с мягкой улыбкой произнёс Струков.
– Вам не угодить, Николай Никифорович! Вы сами требуете, чтобы любой служащий сыскной части был не только порядочным в отношении обывателя, но грамотен и образован. Как нам бороться с угрозами престолу, если мы сами не будем знать, что пишут наши недоброжелатели? Прыжов, кроме участия в различных революционных кружках, ещё и историк. Автор многих работ по народному быту и жизни. А уж в отношении Бориса Николаевича Чичерина вы совсем загнули. Кто же знал, что господин Чичерин, голова города Москвы, избранный год назад с разрешения и благоволения Императора Александра III, государю дерзить станет. Пятнадцатого мая присутствовал на императорской коронации, а шестнадцатого мая, выступая на обеде городских губернских голов по случаю принятия монархом всей полноты власти, высказался за конституцию. За что и отстранён от управления городом. Ольга Владимировна обожает его лекции, ничего не могу поделать. Желание женщины, тем более графини, – закон для настоящего дворянина, – спокойно ответил Евграф.
– Не злитесь, я шучу. Присаживайтесь. Имеется очень серьёзное поручение обер-полицмейстера. Некую промеморию доставили поутру, – заявил Струков и пригласил сыщика к столу.
Присев напротив Тулина, Николай Никифорович начал разговор: «Вчера ночью был убит ювелир с Малой Бронной, некий Финагенов Илья Прокопьевич. Вместе с ним убит и приказчик. В лавке по непонятным причинам ничего не тронуто. Скорее всего, убийцы даже ничего и не искали, что очень странно.
Рано утром дворник по привычке решил поприветствовать хозяина. Но тот, по своему обыкновению, в установленное время, лавку не открыл. Дворник заподозрил неладное, начал стучать в дверь. Не дождавшись ответа после длительного стука, вызвал городового. Тот по прибытии вошёл в лавку, увидел два трупа и раскрытый свёрток с деньгами, лежащий возле покойников, о чём немедленно сообщил в полицейское управление. Затем прибыли околоточный надзиратель и частный пристав района. Трогать ничего не стали. Сообщили в управление обер-полицмейстера, а оттуда нарочным прибыла промемория. Вот, прочтите».
С этими словами Струков передал документ Евграфу Михайловичу. Тот развернул лист бумаги и начал читать:
«Секретно.