Георгий Гулиа – Три повести (страница 84)
— Ключ от оружейного склада… — проговорила Саида скороговоркой. — Сам в руки пришел.
— От склада в крепости? — спросил купец.
— Да, в крепости.
— А где Даур?
— Он ждет меня. Я обещала ему амулет в дорогу.
— Дай мне ключ… какой он странный, — пробасил турок, рассматривая ключ. — Найди воску на том вот столике.
Саида подала отцу кусок воску и принялась рыться в маленькой шкатулке из самшита. Она нашла то, что искала, — треугольный амулет из янтаря.
Кучук размял воск и сделал слепок с ключа.
— Отдай ему ключ, — сказал турок. — Я не видел его. Понимаешь?
Саида выскочила во двор.
— Вот он, — сказала Саида, целуя амулет и вручая его Дауру. — Ты положи его в карман архалука. Я очень верю в него.
Молодой человек вскочил, легче перышка, на коня.
— А ключ? — напомнила Саида.
— Я и позабыл о нем, — признался стражник.
Было уже совсем темно, когда Даур выехал на Бзыбскую дорогу. «Слава богу, — думал он, — наконец сомнения рассеялись».
Из-за гор поднималась тусклая, отсыревшая в тучах луна, мертвенно бледная, изнемогающая от долгого путешествия по бесконечным небесным пространствам. Неровная, узкая дорога осветилась желтым светом. Конь мчался быстро, уверенно…
16. НА ПИРУ
Во дворце накрыли огромный стол человек на сто. Пришлось зарезать трех быков, полтора десятка коз, десятки каплунов, индеек и кур. На заднем дворе было шумно, дым стоял коромыслом: здесь шпарили, варили, жарили, подогревали, студили, месили, толкли…
А когда в большом зале зажглись свечи и, щурясь, вошли первые гости, все было в полнейшем порядке, как говорится — умывай руки да за стол.
— Вот это называется пир на весь мир, — сказали в один голос князья Лоу.
Они вошли гурьбой, во главе со своим старейшим князем Григорием, вошли, громко разговаривая, поглаживая усы и бороды, подтягивая ноговицы, слегка распуская пояса, оправляя башлыки и высокие остроконечные папахи. По-видимому, они чувствовали себя во дворце свободно, как в собственном доме.
Григорий шествовал степенно, неторопливо расчесывая пятерней бороду, отросшую до самого пояса. Он отыскал взглядом князя Келеша и направился к нему.
— Долгих лет тебе, здоровья бычьего пожелаю и успеха во всех делах, — сказал Григорий.
Келеш радушно приветствовал гостей.
Келеш и Григорий церемонно обнялись, касаясь бородами плеч, делая вид, что в знак особенной приязни целуют друг друга то в левое, то в правое плечо.
— Где наш заморский гость? — поинтересовался Григорий.
Аслан стоял поодаль в позе раскаявшегося грешника. Он безмолвно поклонился гостям. Те отвечали ему сухими кивками…
Князья Ачба появляются в зале поодиночке: войдет один, осмотрится и словно знак подает другому. Потом, как по уговору, все кашляют, сморкаются в шелковые лионские платки и здороваются с Келешем.
Князья Инал-ипа — дородные, крепкие, словно вытесаны из камня. Они шумливы, веселы. Лучшие черкески — у них, лучшие кинжалы — у них.
А Маршаны прислали гонца. Они просили передать, что реки вздулись, — ни пройти, ни проехать!
— А что, реки и в самом деле разлились? — спросили его.
— Разлились, и даже очень!
Гонец — молодой, бойкий парень — врет и не стыдится в глаза смотреть.
— А как же ехал ты?
Гонец опускает глаза.
Маршаны не приедут — это ясно. А Диапш-ипа? Что думают они? Каждый по-разному отвечал на этот вопрос. Одни говорили: явятся из заносчивости, а другие: нет, не явятся именно из заносчивости. Однако гадать пришлось недолго. Диапш-ипа явились почти всем родом. Они здоровались, не утруждая себя даже легкими кивками, пошучивая неизвестно над кем и над чем, постегивая себя плетьми по голенищам.
Саатбей Диапш-ипа — мужчина, что называется, в соку. Ему лет сорок, он достаточно белобрыс для того, чтобы недруги прозвали его Рыжим Чертом. Взгляд — вороватый, зрачки — малюсенькие, словно острие шила. Саатбей женат на княжне Маршан. Этот союз тщательно был обдуман обеими сторонами…
Ходит Саатбей вперевалку. Его многие не любят, но есть у него среди гостей, собравшихся во дворце, тайные доброжелатели. Кое-кто не прочь погреть себе руки на дрязгах между Диапш-ипа и Келешем.
Саатбей лихо покручивает ус. Он приветствует Келеша как равный равного, более того: как человек, обладающий несомненным превосходством над своим соперником. Аслана он удостаивает только мимолетным взглядом, полным презрения.
Говоря откровенно, положение Аслана вовсе незавидное. Одни презирают его за измену, другие — за раскаяние.
«Дай срок, наберись терпения, глупый ты человек», — словно хочет сказать Саатбею Аслан, криво усмехаясь. Но эту усмешку Саатбей понимает по-своему и с гадливостью отворачивается от него, как от раздавленного дождевого червяка.
Среди гостей нет Маршанов. Это обстоятельство смущает и беспокоит Саатбея. Знал бы он это раньше, вероятно, тоже не явился бы сюда. Но теперь уж поздно, делать нечего, — надо держаться твердо, как и подобает мужчине…
Батал тенью следует за Келешем. Князья сторонятся его как человека, больного оспой, он внушает им страх, смешанный с брезгливостью.
Пора садиться за стол. Проворные парни вносят тарелки с мамалыгой и дымящимся телячьим мясом. Слышно бульканье вина в глиняных кувшинах. После первой чаши гости принимаются за еду, разрывая руками мясо, потрясая над столом бычьими лопатками, орудуя длинными и острыми ножами, как кавалеристы саблями. Гости пихают в рот громадные ломти мамалыги, исходят слезами от горчайшего перца и подливок, обжигающих внутренности пуще адского огня. Чавканье и хруст заполнили зал.
Гости сидят вдоль стен. Столы, приставленные один к другому, образуют букву «П». Дворцовая челядь беспрестанно снует взад и вперед, тащит то еду, то питье, убирает пустую посуду. Женщины, как вы уже должно быть заметили, отсутствуют, ибо, как говорили в старину, пир и война — дело мужское. Большинство гостей пользуется собственными ножами, извлеченными из-за голенищ. Ножи острые, как бритва, ими можно отрезать очень тонкие куски мяса, тонкие, словно ленточки.
Келеш ест мало, пьет тоже мало. Аслан глотает куски через силу. Батал не садится за стол. Он безмолвно управляет теми, кто прислуживает пирующим. Его круглые глаза блестят из-под башлыка, словно слюдяные.
По левую руку от Келеша сидит княжич Георгий. Он моложе Аслана и выше его ростом. Георгий рад — наконец-то в семье мир. «Эту весть, — думает он, — с удовольствием примут люди от моря до Кавказского хребта». Георгий встает и вместе со всеми пьет за этот знаменательный день, день примирения. Этот тост провозглашен старым Келешем…
За столом становится все шумнее. Привычные руки раздирают бычьи сухожилия, без конца булькает вино, льющееся обильно, как вода на мельнице. Батал следит за порядком. Он, кажется, потешается над гостями, которые едят беззаботно, как дети, не подозревая того, что их ждет впереди…
Наступает черед выпить и за Аслана. Он поднимается, готовый выслушать отцовскую речь. Келеш говорит сидя, встают только молодые.
— Я не хочу затруднять ваше внимание… — Келеш держит турий рог, любуется отражением свечей в красном, как кровь, вине. — Все вы хорошо сознаете значение сегодняшнего дня… Я рад, что сын мой вернулся… Сын есть сын, а отец есть отец. Моя радость понятна. Если человек снова обрел свою родину, мы говорим, и не можем не сказать, мы не имеем права не сказать ему: «Добро пожаловать!»
Саатбей глубоко сожалеет, что в этом зале нет Маршанов и что он не может высказать всего, что накипело у него на сердце.
Лунная апрельская ночь, чуть-чуть прохладная. Вино тоже прекрасно —
Луна поднимается высоко и сквозь окна льет яркий, голубоватый свет, который спорит со светом свечей…
17. НА ПИРУ (продолжение)
Последний тост провозгласил князь Александр Ачба.
— За хозяина, — сказал он, — за дом сей и домочадцев!
От этого тоста нельзя отказываться. Тост этот необходимо принять беспрекословно, если даже душу твою скребут тысяча чертей, — таков нерушимый закон гостеприимства. «Выпью, — подумал Саатбей, — выпью и в том случае, если вино покажется мне желчью». И он выпил, зло косясь на Келеша.
Келеш оживленно переговаривался со своими ближайшими соседями по столу. То он кому-то в шутку грозил пальцем, то подбодрял кого-нибудь из пьющих, потрясая над головой туго сжатым кулаком и громко приговаривая: «Э-эй, не сдавайся!»
Княжич Георгий поглядывал поочередно то на отца, то на брата, ел очень мало, аккуратно отламывая ломти чурека и осторожно отрезая небольшие куски мяса. Он сидел, глубоко погруженный в свои мысли, как посторонний, случайно забредший сюда человек. Все, что полагается делать за столом, Георгий делал машинально. Княжич понимал, что отца и Аслана разделяла и разделяет пропасть, несмотря на это пышное торжество и малопонятное раскаянье брата. Если даже допустить, рассуждал Георгий сам с собой, что Аслан раскаялся вполне чистосердечно, ему нетрудно при его болезненном самолюбии, снова сбиться на старый, преступный путь. С другой стороны, нельзя предвидеть дальнейшие действия отца. Положение, которое создалось во дворце, не сулило успокоения. Напротив, с каждым часом все возрастало напряжение, столь неприятное в семье и совершенно недопустимое в делах государственных. Требовалась какая-то решительная мера, но какая именно — Георгий не мог сказать…