Георгий Гулиа – Три повести (страница 83)
Даур постоял, поразмыслил над словами Согума, но так ничего и не сказал. Он быстро вышел из комнаты, вскочил на коня и был таков — только подковы засверкали.
Скачет Даур, коня поторапливает, которого раньше никогда не торопил: можно ли торопить ветер или бурю? Концы башлыка развеваются, точно два соколиных крыла, в ушах ветер свистит, как зимою в трубе. Добрый конь скачет на совесть. Порой дорога идет лесом. Ветви бьют по лицу часто-часто, и Даур снова убеждается в том, что конь его — огонь.
А в голове вертится привычная песня… Нет, не до нее сейчас, но она беспокойная такая, словно птичка в клетке. Может, выпустить ее на волю, эту веселую песню, чтобы на душе полегчало?..
Так оно и есть, друзья мои: джигит торопится к милой. Даур привстает на стременах и оглядывается вокруг: неласковая хмарь спускается с гор, трепанные, как шерсть взлохмаченные и удивительно неприветливые тучи ползут на чистое небо. Никнут вершинами гордые деревья, и зелень становится серой, как зола.
Сумерки ложатся на город. Молодой человек делает большой крюк — пусть пройдет время и еще больше стемнеет: не хочется, чтобы видели его у дома Кучука-эффенди…
Но вот он, крадучись, словно вор, подходит к заветной изгороди и трижды ударяет плетью по частоколу — условный знак влюбленных.
Саида точно ждала его: мгновенно проскальзывает она в узкую дверь. Несколько шагов — и она возле него. Он старается заглянуть ей в глаза. Он надеется получить ответ на жгучий вопрос: кто она ему — враг или друг?.. Два-три ничего не значащих слова, две-три обычные фразы — и его взгляд, вопрошающий, страстно ищущий, задерживается на ее губах… Но не он, а она, не Даур, а Саида, словно догадываясь о его подозрениях, начинает разговор и по-своему ведет его.
— Что с тобой Даур?
— А что?
— Какой-то ты странный…
Он пытается усмехнуться, взять себя в руки, чтобы самому перейти в наступление.
— Разве ты гадалка?
— Мне известны вавилонские гаданья, — серьезно отвечает девушка, — я могу определить, что на уме у человека. Меня учил старый Мельхиор, цыган из Индии.
Она говорит, и лицо ее отсвечивает, как волна, на которую упало лунное сиянье. Он ясно различает в темноте ее зубы, мелкие, как алмазы, которыми усыпаны кольца на ее пальцах.
Она рассказывает о чудесах Востока, о проницательности аравийских предсказателей, о сирийских женщинах, очень искусных в гаданье, — и он говорит про себя: «Ошибся Согум, ошибся. Но если у Кучука на уме что-нибудь худое, то неужели этого не знает Саида?»
Даур впивается взглядом в девушку, но никак не разгадает выражения ее лица. Девушка нежная, словно цветок, и чистая, словно… И Даур, желая покончить с дурацкими сомнениями, одним ударом прерывает ее:
— Послушай, Саида, я хочу знать точно: кем тебе приходится Кучук?
Саида поражена, можно сказать — она остолбенела.
— Хозяин мой, — едва слышно выговаривает она.
— Знаю… — А сам, словно в бездонный колодец, в который уронил бесценную вещь, глядит ей прямо в глаза.
— Хозяин. А еще кто? — доискивается Даур.
— Купец… — отвечает она.
— А как он относится к нам?
— К вам?
— Он ненавидит нас?
— За что?
— За то, что мы против султана, за то, что хотим жить сами по себе, как свободные люди!
— Видишь ли, милый Даур, — Саида берет его руки в свои, — хозяин действительно сердится на вас…
— Как так сердится? — вскрикивает Даур.
Он дрожит от злости. А она нежнее прежнего гладит его руку. Она опускает глаза. Она слегка наклоняет голову. Она подходит к нему так близко, что Даур чувствует запах ее волос. И она повторяет слова, которые слышала не раз от Кучука-эффенди:
— Мы терпим большие убытки. Очень большие. — Саида глубоко и скорбно вздыхает. — Мы почти разорены. Мы уедем, если это так будет продолжаться…
— Как это — уедете?
— Да, Даур, люди мало интересуются шелками, мало покупают дорогую шерсть.
— И вы собираетесь уехать? — Это предположение Дауру кажется почти невероятным. У него захватывает дыханье, и он тихо спрашивает: — Надолго?
— Навсегда.
«Проклятый Согум!» — говорит Даур про себя и краснеет до корней волос.
— А этот молодой турок? Где он?
— Глупый, глупый! — шепчет Саида в самое ухо. — Если ты откроешь мануфактурную лавочку, за покупателями дело не станет.
Да, это, пожалуй, верно. Как все это смешно и по-детски глупо.
— Саида, прости меня… — шепчет Даур и говорит себе: «Она очень несчастна… Бедняжка!»
Ее губы близко от его губ — всего одно маленькое движение, и что-то обожгло Даура, пронизало с головы до пят, словно молния ударила в самое сердце. Он был почти сражен первым и неожиданным поцелуем…
Когда же он попытался обнять ее, она воспротивилась.
— Не надо, — сказала она.
Ей было приятно ощущать его горячее дыхание. Казалось, что таких сильных рук, как у Даура, нет ни у кого в целом свете. «Но к чему все это?» — спросила себя Саида. И снова перед нею встал образ ее отца, человека упрямого, идущего прямо к своей цели. И Саида твердо сказала себе: «Чем это все кончится, если поддамся чувству? Разве с Дауром мне по пути?»
— Не надо! — резко проговорила Саида, отстраняясь от стражника.
Но он не слушался ее. Вдруг девушка вскрикнула:
— Ты оцарапал мне руку! Что это у тебя?.
— Проклятый ключ, — смущенно проговорил Даур.
— Ключ?
— Ну да, ключ от оружейного склада… Ведь я не совсем простой стражник… — И он вытащил из-за пазухи огромный ключ, такие можно видеть только в крепостях да церквах.
— Какой тяжелый! — сказала Саида, взвешивая ключ на ладони. — А ссадина какая глубокая… Полюбуйся!..
— Ничего, заживет, — сказал он хрипло, сжимая ее руку.
— И я так думаю, — согласилась девушка.
— Ну, мне надо ехать, — заявил, наконец, Даур.
— Так скоро?
— Я поскачу быстрее ветра!
— Послушай, Даур, ночь темная, ты будешь в дороге один, и я умру от беспокойства… Есть у меня старинный амулет… Он сохранит тебя от беды…
— Милая… — произнес юноша, растроганный вниманием возлюбленной.
Саида помчалась за амулетом.
Кучук сидел на ковре и что-то писал. Он вопросительно глянул на дочь.
— Что это у тебя? — спросил он.