Георгий Гулиа – Три повести (страница 70)
— Сами скажете… Вот, правда, уж очень она скромная… Говорю ей: перестань книжки читать, выдь, побалакай с Львом Николаичем. Куды там! Разве выгонишь из комнаты?! Нет, она такая… и скромная, значит, и умная, и себя, значит, в руках держит. А я ругаю, ругаю ее! Нельзя, значит, затворщицей. Ее подружки бегают, мажутся да чулки ежедневно меняют. А она уродилась такая… Нет, скромность в наше время не почитается. И мужчины не признают ее. Они тоже все больше расфуфыренных да разбитных любят…
Я обнял за плечи Анастасию Григорьевну:
— Она у вас очень, очень хорошая.
Поговорили еще чуточку и пошли: она — к себе, а я — к себе. Устроился на стуле рядом с Нефертити, чтобы ни о чем не думать. Чувствую: уезжаю завтра, а итогов подводить не могу. Надо получше разобраться в своих впечатлениях. Я, можно сказать, побывал на пленере, делал зарисовки «на воздухе», которые так обожали французские импрессионисты. При этом обычно верно «ухватываешь миг». Но может «вкрасться ошибка». С точки зрения дальнейшей перспективы, которая очень важна в нашем четырехмерном мире… Пока я вот так «ни о чем» не думал, египтянка улыбалась своей проницательной, полной таинственности улыбкой. Мне захотелось, чтобы она обронила хотя бы два слова о своих сестрах Светлане и Лидочке. Почему они так же загадочны, как и сама Нефертити? Я не дождался ответа на свой вопрос. Ее губы слегка дрожали, глаза были полны озорства и нежности, она тянулась ко мне своей тонкой и длинной шеей. Ответа от нее так и не дождался. Это правда. Зато нашел бумажку, которую, как ладонью, прикрывала далекая и близкая египетская царица. На бумажке был аккуратно выведен адрес Светланы. Домашний и служебный. «Спасибо, нефер — прекрасная — Тити!» Она едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться. Может быть, ситуация казалась ей почти такой же, как и в ее далекие времена?
Спрятал бумажку. Пошел к калитке. Передо мною — зеленовато-голубая чаша залива. Направо — мыс Кастора. Весь в зелени. Налево — мыс Поллукса. Тоже в зелени. Желтый песок и чистое, однотонное небо. Всего четыре цвета. Наверно, так и надо писать Скурчу — четырьмя красками. От этого она будет понятней, милей и ближе. Четыре краски и одно сердце! Это уже много. Больше, чем вмещает обычная палитра.
Верно: я прощаюсь со Скурчей. А надолго ли?
ЧЕРНЫЕ ГОСТИ
ИСТОРИЧЕСКАЯ ПОВЕСТЬ
1. В БУРЮ
А по бурному морю, словно презирая опасность, пробивался к берегам Колхиды военный корабль с двумя пассажирами на борту…
Вот начало этого небольшого рассказа — начало, которого, говоря откровенно, автору хотелось бы избежать. И вот почему: путешествие таинственных аргонавтов, пожалуй, может настроить читателя на романтический лад, а это никак не вяжется с кровавыми событиями, происшедшими весной 1808 года на берегах Колхиды.
Я бы не хотел, друзья мои, чтобы тысячи молний, блиставших на буром небе, и черная пучина, грозившая поглотить весь свет, хотя бы на мгновенье заслонили своей необузданной красотой суровую правду тех времен. Эта правда, которой мы с вами верны, не допускает произвола рассказчика. Но буря была. Вот почему мы и начали с бури…
Итак, шторм на Черном море разыгрался во всю силу. И в такую-то погоду военный корабль направлялся к Сухумской бухте.
Мореходы всех времен, при виде чистых небес и спокойных вод, обращались с благодарственными молитвами к таинственному владыке пучин. Так бывало всегда, и свидетелей тому немало. Но в эту апрельскую ночь 1808 года дело обстояло несколько иначе.
Капитан «Великого пророка» молил аллаха не о чистых небесах, а о ниспослании такого мрака, чтобы и собственного капитанова носа нельзя было увидеть, и такого дождя, чтобы исчезла граница между твердью небесной и хлябью морской. Впрочем, молитвы были излишни: и без них море и берега скрывались в кромешной тьме первозданья, а дождь лил, как в первый день Ноева плаванья…
Весна на Черном море обычно холодна и дождлива. Весенняя непогодь не уступит зимней. Каждая капля дождя пронизывает дрожью все тело до пят. Ветер в сырую погоду хуже лютого мороза…
Капитан, стоя на мостике, испытывал все прелести весенней непогоды при яростном северо-восточном ветре. Порою его обдавали волны, перекатывавшиеся через корабль; они держали его в постоянном напряжении, отгоняя сладкие мечты о домашнем мангале и глиняном чубуке. Капитан считал своим долгом время от времени выкрикивать слова команды. Матросы шлепали босыми ногами по палубе, бурча себе под нос: «Аман, аман…», и проклинали в душе султана, которому нет никакого дела до матросских тягот.
«Великого пророка» бросало из стороны в сторону, словно ореховую скорлупу. Он, казалось, только потому не идет на дно, что этого еще не хочет море.
Корабль продвигался вперед, точно ощупью, как человек в потемках, и вдруг застонал и заскрипел на все лады. Заголосили швы; можно сказать, не осталось ни одного гвоздя, который не повернулся бы в своем гнезде, а повернувшись, не пискнул бы. Этот кошачий визг ничего доброго не предвещал — похоже, корабль расползается на составные части.
Капитан обеспокоился не на шутку. Страх перед встречей с русскими судами уступил место опасениям иного рода; Теперь капитана тревожили не темень и дождь, о ниспослании которых он еще не так давно молил аллаха, а сохранность корабля.
Корабль с каждой минутой скрипел все сильнее. Этому скрипу, казалось, не будет конца, как и той одинокой песне, которой аккомпанировала в кубрике тонкоголосая кеманча. Он, этот скрип, красноречиво напоминал о почтенном возрасте морской лохани по имени «Великий пророк». Впрочем, о пловучих достоинствах этого судна не принято было говорить в присутствии высокопоставленных особ. «Великий пророк» был закуплен у англичан несколько лет назад и не без труда доставлен в Трапезунд. По поводу этой скромной покупки в Стамбуле три ночи подряд жгли бенгальские огни.
Корабль ремонтировался года три. Корпус его подвергся основательной очистке. Количество морских моллюсков, нашедших приют на трухлявых подводных частях судна, было чудовищно. Турецкие мастера, многое перевидавшие на своем веку — особенно всякой корабельной трухи, — просто диву давались, наблюдая, как возле корабля растет гора ракушек.
Немало потратили смолы, чтобы тщательно законопатить все щели и червоточины. Но это было далеко не все. Пушки, установленные много лет назад, сейчас представляли серьезную опасность для самой корабельной команды: так поизносились они и устарели. Поэтому корабль предстояло вооружить заново. Это было не так просто. Но и тут помогли друзья: англичане прислали десяток подержанных фальконетов.
Наконец, устранив запахи, хоть сколько-нибудь напоминавшие запах бекона, судно зачислили в состав боевого флота Великой Порты. И «Святой Яков», верно охранявший места господни в восточной части Средиземного моря, перешел в услужение новому хозяину и не без достоинства стал носить имя «Великий пророк»…
Вот уже два года, как Турция воевала с Россией. Франция, казалось, готовилась перегрызть горло британскому льву. Наполеон, заключив в 1807 году Тильзитский мир с Россией и негласно пообещав Александру I львиную долю территории Турции в случае ее раздела, тут же приказал тайно передать туркам полсотни старых пушек, часть которых и оказалась на «Великом пророке»…
Черное море стало ареной морских битв. Султану пришлось солоно. Турция все еще цепко держалась за кавказскую землю, хотя было ясно, что вековому владычеству султанов приходит конец. Но тем ожесточенней становилась борьба…
Вот почему «Великий пророк» шел сейчас к берегам Закавказья.
На пассажиров судна скрип корабля производил более сильное впечатление, чем на капитана. Пассажиры были молоды, их терзало уязвленное тщеславие.
Пассажиры полагали, что Порта могла бы предоставить им не этот скрипучий, а более надежный корабль. Когда это соображение дошло до капитана, — очевидно, оно было высказано вслух, — он скорчил очень смешную гримасу, чего не позволил бы себе при дневном свете. Гримаса эта выражала откровенное презрение к двум выскочкам, ради которых заставили стонать «Великого пророка» и побеспокоили, а может быть, и подвергли грозной опасности старого капитана.
Корабль бросало волной то вверх, то вниз, относило ветром то вправо, то влево. Современный Кастор и Поллукс попробовали было высунуть носы из каюты, но тут их окатила соленая волна, и они отлетели назад. Только с большими усилиями им удалось выбраться на палубу.
Однако волнение вскоре чуть поутихло, и моряки решили, что корабль вошел в Сухумскую бухту. Зачерпнули воду с правого борта — она оказалась почти пресной: стало быть, где-то близко Кодор — река бурная и строптивая. Вот-вот покажется и Сухум, — так полагал капитан. И вскоре он воскликнул:
— Кучук-эффенди! Кучук-эффенди!
По правому борту в кромешной тьме бурно пылал костер. Это с берега подавали сигналы доверенные люди Кучук-эффенди. Капитан приказал держать правее, и через час корабль достиг Сухумской бухты. Здесь было спокойно, на корабле наконец-то прекратился надоедливый скрип.