Георгий Гулиа – Три повести (страница 6)

Я полюбовалась своими ногами, обутыми в модные туфли. Эти остроносые туфли с тонкими каблуками купила мама по случаю моего окончания университета. Должна признаться, что туфли для женщин значат очень много. Я это вынуждена признать, несмотря на то что ненавижу финтифлюшек. Но так же ненавижу и их антиподов — «синих чулок». Лучше всего золотая середина…

В это время вдруг послышался мужской голос и тяжелые шаги на крыльце. Моя хозяйка, кряхтя, поднялась с постели и открыла дверь. В ее комнату кто-то вошел и с громким стуком поставил на стол тяжелый предмет.

Голос мужчины показался знакомым. Гость говорил негромко. Хозяйка отвечала ему хрипловато. Она, судя по тону, была довольна, двигала стулом, звенела тарелками.

Немного спустя ко мне постучали.

— Наташа, Наташа, — звала меня хозяйка.

Я открыла дверь. Старуха объяснила, что пришел директор. И очень просила выйти. Нельзя, чтобы гость скучал… Так говорила старуха.

Я колебалась. Я устала, находилась по горным тропам… Попыталась отговориться.

— Пожалуйста, на полчасика! — крикнул директор из-за перегородки.

— Я, Кирилл Тамшугович…

— Очень вас прошу…

— Мы ждали вас у Смыров.

— Надеюсь, вы не скучали?

— Думаю, что нет.

— Отлично. Жду вас.

Старуха усиленно манила меня знаками, и я сдалась. Привела себя в порядок, переоделась в черное платье. И туфли надела новые. (Были у меня в запасе такие чудесные замшевые туфли.)

Директор на этот раз был хорошо выбрит, одет в серый костюм и белоснежную сорочку. Ярко-красный галстук подчеркивал бледность его лица, на котором сияла добрая улыбка. И ни следа не осталось от злости, неприветливости или раздражительности. В больших зрачках отражалась яркая лампа, и казалось, это они источали свет. Меня подмывало спросить его: не вернулась ли к нему жена? К счастью, я удержалась.

— Вы чем-то смущены? — спросил он.

— Я?

— Впрочем, скорее удивлены. Что, неправда?

Хозяйка пододвинула ко мне стул. Засеменила к маленькому темному шкафу, заторопилась на кухню.

— Что же вы не садитесь? Прошу извинить меня за поздний визит.

Глаза у директора нынче были совсем добрые, даже виноватые.

— Ради бога, — ответила я. — Я тоже рада поговорить. Не привыкла ложиться рано. А что делать, не придумаю. Нет света. Это — колоссальное неудобство.

— А лампа есть?

— Есть, но она маленькая и больше коптит, чем светит.

— Шальная мысль, не правда ли, явиться к вам на ночь глядя и даже прихватить коньяк? Но мне очень захотелось. Ну, просто не мог удержаться… Мне необходимо поболтать. Нужна живая душа. Вот и пришел. А теперь жалуйтесь на вашу горькую долю.

— Не жалуюсь. Пока не жалуюсь.

— Ну и на том спасибо!

Он мигом откупорил бутылку, отыскал в шкафу маленькие стопочки.

— Поехал я вчера в Гудауту, — сказал он, наливая коньяку. — Нарочно. Чтобы у Смыров не быть… Наверное, там злословили обо мне?

— И не думали.

Он удивился:

— Вы это серьезно?

— Совершенно.

— Вот оно что! О людях иной раз думаешь хуже, чем они есть на самом деле. А мне казалось, что перемоют мне все косточки. И я решил доставить им это удовольствие.

— Вы ошиблись.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Нет, нет, — проговорил директор, — я не комплименты пришел вам говорить. Мне нужна живая душа. Понимаете?.. К тому же я вас обидел. И посему должен как-то искупить свою вину… Мой визит трудно объяснить кому-либо из жителей Дубовой Рощи. Мое дурное настроение они обычно приписывают тому, что от меня жена ушла. Может, отчасти это и так, но немножко примитивно. Будто я могу расстраиваться только по этому поводу! Что прошло, то прошло! Я считаю своим долгом сказать все это откровенно, ибо, как полагаю, вам наговорили обо мне кое-что лишнее. Так вот, выпьем немножко, самую малость.

— Нет, — сказала я.

— Не хотите? Ну, дело ваше.

Он достал из кармана пиджака плитку шоколада и поделил его на мелкие дольки.

— Что же вы будете пить? — спросил он.

— Чай. У нас есть чай. Как в городе.

Старуха принесла орехов, меду, кипятку и села с нами за стол. Кирилл Тамшугович чистил орехи и разговаривал. Орехи, казалось, занимали его в эту минуту больше, чем я.

— Меня мучает совесть, — сказал Кирилл Тамшугович. — Почему я не смог поговорить с вами как полагается, по-человечески? При первой встрече. Знаете, я много думал над этим.

Он говорил без выражения, монотонно. И было в его лишенных внешнего эффекта словах что-то привлекательное, искреннее.

— Прошлым летом я имел удовольствие прокатиться вокруг Европы, — продолжал он, задымив сигаретой. — Знаете, какое я сделал открытие? Наши девушки — самые лучшие, самые скромные в мире. А мы ворчим на них и мало их ценим. Пью за девушек в вашем лице. Вот и бабушка выпьет.

— Ай, мая не буду! Крепкий водка! — крикнула старуха.

— Нет, будешь, — настаивал директор, улыбаясь. — Наталья Андреевна… — Кирилл Тамшугович подул на стопку, словно хотел остудить ее. — Нам с вами работать. Вы человек молодой. А я старый… Да, да! Мне под сорок. Как мог я обидеть вас? Тогда, при первой встрече.

Я запротестовала:

— Откуда вы это взяли? Я вовсе не обиделась.

— Не говорите этого, Наталья Андреевна. Я вас встретил не по-товарищески. Чего доброго, вы могли подумать, что я настроен против вас. Но это совсем не то… Это прошло. Даже удивительно, как я мог! Надо дорожить и собой и другими и не расстраиваться попусту. Ведь верно?

Я кивнула в знак согласия.

— Я, Наталья Андреевна, много думал в последнее время. Это, оказывается, небесполезное дело. Правда, находятся люди, которые считают, что думают одни бездельники, а настоящие люди только делают полезное дело. По образованию я физик, Наталья Андреевна. Учился в Московском университете. Есть у меня душа и совесть. Видите, какой я богатый!

Он захохотал и отпил коньяку.

Я смотрела на него и поражалась: во-первых, его изменившейся внешности и, во-вторых, тому ложному впечатлению, которое он произвел на меня с первого взгляда. Тогда он походил на бирюка, а нынче…

— Так вот, один пример из области физики. Существует полезная цепная реакция. Она происходит в атомном реакторе. А есть бесполезная. Это в людях. Ты обидел меня, я — другого, другой — третьего. Куда это годится? Я могу понять и простить невольные обиды, невольно нанесенные царапины. Обиды по глупости. Но ненавижу подлецов по призванию, наносящих долго не заживающие раны. Вот у нас работает один старикашка. Вернее, работал. Недавно ушел на пенсию. Он писал ложные доносы, а было время, когда ложным доносам давали ход. Мой отец погиб по ложному доносу этого старикашки. Два года назад отец получил реабилитацию. Бумажка есть, а человека нет! И вот я спрашиваю себя: можем ли мы терпеть в своей среде подлецов?

Он с минуту глядел мне в самые зрачки.

Я дала ему полную возможность выговориться. Он, видимо, испытывал в этом потребность.

Кирилл Тамшугович пил много. Чувствовалось, что он возбужден, говорил, сжав кулаки, время от времени ударяя ими по столу. Старушка при этом вздрагивала и мигала веками. Она, бедняжка, изо всех сил старалась потчевать нас, извиняясь за то, что нет на столе настоящей еды, а лишь орехи и мед.

Кирилл Тамшугович тряхнул головой и сказал:

— Ладно! Не будем копаться в душевных переживаниях. Верно говорю? Но вы литератор и должны меня понять.

— Какой я литератор! — сказала я. — Всего лишь истолкователь литературы для учеников, и то начинающий. Вроде щенка.

— Как вы сказали, Наталья Андреевна? Истолкователь? — Директор опустил на стол увесистый кулак. — Это очень верно! Истолкователь! Их-то нам и недостает. Ей-богу! Поучающих много, больше, чем надо, а вот истолкователей что-то маловато.

— Мне кажется, вы правы. Не знаю, как в физике, но в литературной критике, например, явно недостает глубоких истолкователей. Зато советчиков много.