Георгий Гулиа – Три повести (страница 23)
Это веселая песня о семье трудолюбивого Азамата. Ритм ее напоминает фокстрот, мелодия доходчива и легко усваивается даже неабхазцами, а этого нельзя сказать о многих других песнях…
Расстегнула пальто и перевела дух. Небо было изумрудно-синее. Солнце пекло, как весною на Дону. Можно сказать так: глубокая осень в Дубовой Роще — это все равно что весна в Приазовье. (В смысле температуры, разумеется.) Не знаю, долго ли еще будут тянуться эти чудесные дни.
Пока плелась, трижды надо мною в небе пролетели птицы длинным-предлинным караваном. Напрасно я пыталась определить, что это за птицы. Могу лишь утверждать, что не гуси, не утки и не журавли.
Еще издали приметила хозяйку: она стояла на крыльце. Завидев меня, знаками поманила к себе. И с таинственной улыбкой преподнесла целых два сюрприза: первый — письма из дому и от одной моей подруги, второй — кувшин вина и пирог с сыром.
— А откуда ачаф? — спросила я удивленно.
— Директор школы присылай… Очень харош чалавэк…
Я недоверчиво посмотрела на хозяйку. При чем здесь директор? Только что видела его, и он ничего мне не говорил про вино и ачаф…
— Он. Он. Присылай. Наташа кушай, говорила… — тараторила старуха.
«Что это за подношения такие?» — снова огорчилась я. Надо решительнее поговорить с Кириллом Тамшуговичем, чтобы впредь не делал этого. Ведь всякое могут подумать люди.
Но как поступить сейчас?
Как видно, придется попробовать вино. Старуха это вполне одобрила.
Второй день льет дождь без передышки.
Я просмотрела четыре десятка тетрадей. Не подымала головы с утра. Устала до чертиков и больше ничего не успела сделать… ни погладить белье, ни газеты просмотреть. А дождь все лил… Выглянула в окно. Точно такая же картина, что и вчера: серая пелена воды, серые горы, серая зелень…
Чтобы немного отдохнуть от тетрадей, достала письма, полученные мной в Дубовой Роще. Прошлась по ним беглым взглядом. На одном задержалась… Это письмо от Татьяны Куценко. Она устроилась в Ростове. Пишет о новых фильмах и новых театральных постановках. Кажется, дразнит меня. Какое мне сейчас дело до театров и кино? Она пишет, что просмотрела географические карты и нигде не нашла Дубовой Рощи! А о своей работе буквально две фразы: «Мой класс кажется мне зверинцем. Теперь я понимаю, что педагогика сушит людей, убивает последнюю живую мысль». И невольно припомнился вопрос Георгия Эрастовича, всерьез ли я остаюсь в горах или принадлежу к категории временных жительниц, отрабатывающих положенный после учебы срок? На этот вопрос до сих пор не могу честно ответить, хотя живу здесь около трех месяцев. Тем более не в состоянии ответить на него сегодня. Как гляну в окно, меня словно мороз продирает: серый, тусклый мир дождливого дня!
Мы одни с хозяйкой. Она кряхтит, жалуется на боли в пояснице. А мне даже спать не хочется в такой день! По кровле барабанит дождь. Он какой-то тяжелый, словно падают с неба виноградинки.
Вот когда оценила я городскую жизнь! Там ведь так: скучно стало — выходи гулять. Надоело гулять — выбирай кино или театр. Не хочется в театр — есть парки. Да мало ли что придумаешь в городе! Правда, никогда не увлекалась всеми этими благами: родители — спасибо им! — приучили меня бездельничать как можно меньше. Папа строил дома. Подымался в шесть, ложился поздно вечером, все корпел над нарядами для рабочих. Мать была и при нем и при мне. Она старела на моих глазах от забот и домашних дел, нисколько не освобождавших ее от работы в бухгалтерии городского коммунального отдела. Так и жили. Не жаловались.
Я понимаю разумом всю пользу беззаветного труда, а все-таки скучно здесь, и тоскливо, и одиноко в дождливый день, если хоть на час оторвешься от работы.
Может, лучше было выйти замуж за Николая Ефимовича, папиного заместителя по работе? Я могла пойти на это, не погрешив против совести. Человек он неплохой. Это верно. Но ведь хочется еще чего-то, помимо простого уважения. Книги для Николая Ефимовича — забава, театр тоже, кино тем более. Он честный человек и честно признавался в этом, а ведь другие умело скрывают свои мысли и выдают себя за людей высокоинтеллектуальных. Нет, не могла я выйти за Николая Ефимовича только ради того, чтобы в Ростове остаться. Таня Куценко смотрит на жизнь куда легче. Она, не задумываясь, вышла за отставного военного. Может, и не стоит особенно стеснять себя чрезмерной щепетильностью? Нет, нелепый вопрос!
Говорят, что здесь, в Дубовой Роще, как зарядят осенние дожди, так уж на много дней. Куда пойти в свободную минутку? И очень мне захотелось живой души, живого человеческого слова. Я поглядела на себя в зеркало и увидела в нем недурную девушку со здоровым цветом лица, с упругими локонами над матово-белым лбом. Нет, почему она вынуждена сидеть одна и скучать?
Какие только глупости не приходили мне в голову! И все из-за этого беспросветного дождя.
Зашла старуха. Она тоже, как видно, тосковала по живой душе. На ломаном языке заявила, что хочет умереть. Не надо ей жить. Сын взрослый. Зачем дальше жить? Она показала карточку: молодая женщина с задорными глазами рядом с усатым джигитом.
— Я… Я… — говорит старуха, и слезы навертываются на ее глаза. — Нога не болел. Бок не болел. Я был сильный.
Ее умыкнули пятнадцати лет от роду. Выкрал этот самый усатый джигит, умерший в тридцатых годах от простуды.
Я пытаюсь успокоить старуху. Плету всякую бодряческую чушь. И сама своим словам не верю. Старость — это плохо. Болезни — плохо. Одиночество — плохо. А говорю ей все наоборот. Я не верю себе, а она не верит мне. Скорбно качает головой:
— Моя хочет умирай…
Потом уходит, оставляя меня наедине с собою.
Что же все-таки делать?
Беру со столика первую попавшуюся книгу. Купила в нашем ларьке. Автор незнакомый. Название ничего не говорит. Открываю первую страницу. Едва перелистываю шестую. Нет, не хочется читать ее.
А тут этот дождь. Проклятый дождь!
Выхожу на крыльцо подышать свежим воздухом: возле керосиновой лампы голова быстро тяжелеет. Взгляд упирается в сплошную стену угольного цвета. Как ни стараюсь что-нибудь разглядеть во тьме, ничего не вижу.
Вдруг раздается знакомый голос Шанафа. Он аккуратно, подобно часовому механизму, еженощно пугает медведей. Неужели эти звери отправляются за добычей и в такой ливень? Не знаю, как они, а вот Шанаф готов в любую погоду оборонять свое поле.
— Айрума! Айрума! Айрума!
Когда же спит этот Шанаф? Его голос можно слышать и в десять вечера, и в двенадцать, и в три часа ночи. Шанаф объясняет свои бдения тем, что его участок находится очень близко от тайных медвежьих логовищ.
— Айрума! Айрума! Айрума!
Я слышу этот голос, и мне уже не так тоскливо.
— Наташа… Наташа…
Меня осторожно будит старуха. Выходит из комнаты, снова появляется и, наклонившись надо мной, шепчет:
— Наташа… Дирехтор… Вставай!
С трудом соображаю, что происходит.
Слышу кашель. Мужской кашель за стеной.
— Дирехтор… Дирехтор… Наташа, — тормошит старуха.
И снова уходит. На часах девять вечера.
Я быстро привожу себя в порядок, не забываю надеть туфли на каблучках-гвоздиках. Вид у меня не очень свежий, но это ничего — не на бал же…
Кирилл Тамшугович сидит на нарах. Смотрит в темень. Его папироса точно светлячок в ночи. Он в грубом брезентовом плаще, на ногах резиновые сапоги.
Он встает мне навстречу.
— Наталья Андреевна, опять врываюсь нежданно-негаданно, — говорит Кирилл Тамшугович извиняющимся тоном. — Не велите казнить, а велите миловать.
Нет, я вовсе не сержусь на него.
— А какая мне выгода от казни? Живая душа в такую погоду — настоящий подарок.
— Вы ко мне слишком милостивы. Ставите в неловкое положение. Скажите же, что не сердитесь на мой приход.
— А я что же говорю?
Он протягивает мне какой-то мешочек:
— Это называется ахурджын. Переметная сума, что ли. Не бойтесь, берите. В нем кружок сыра, хлеб, яблоки. И бутылочка вина. И курица ощипанная. Вы, кажется, недовольны?
— О нет! Но нельзя ли без этого?
— Нет, Наталья Андреевна. Хочу отметить небольшое событие. Да нет, даже не событие… Давайте отдадим все это хозяйке. А во-вторых, и это главное: я пришел за обещанными книгами.
Надо было видеть, как забегала моя старуха! И куда только девалась боль в пояснице? Куда исчезли эти «охи» и «ахи»? Она как-то призналась, что если бы не гости, которые волей-неволей заставляют ее двигаться, она бы давно протянула ноги. Думаю, что это верно.
Старуха стряпала на кухне, а мы беседовали на крыльце, куда я вынесла керосиновую лампу и два стула.
Кирилл Тамшугович скинул тяжело шуршащий плащ.
— Как нравится вам этот дождь?
— Ужасен. Ненавижу.
— Напрасно, — улыбаясь, говорит он, швыряя папиросу во двор. — Вам не кажется, что мир становится уютней, когда темень и ливень сжимают его со всех сторон?
— Помилуйте, Кирилл Тамшугович! Мир и без того мал. В наше время от континента до континента рукой подать.
Он со мной не согласен. Снисходительно смотрит на меня, точно я несмышленая. Обычно меня это оскорбляет: слава богу, приближаюсь к четверти века — это половина жизни!
— Вы — дитя времени, — задумчиво произносит Кирилл Тамшугович. — Мыслите его масштабами. И по-своему правы. Даже безусловно правы. Это я просто от зависти ворчу. А как велико расстояние от одного сердца до другого?! Сократить его — это ведь важнее, чем сократить расстояния между континентами. Я не пессимист. Более того, я тоже сын своего века. Люблю технику, литературу, искусство, с удовольствием полетел бы на Луну. Вы знаете, что я сотворил вчера?