Георгий Гулиа – Три повести (страница 25)
Старуха отказалась ужинать вместе с нами, предпочитая теплый очаг. Не убеждена, что при этом она не руководствовалась известным правилом «третий — лишний».
Итак, мы сидели вдвоем, ели вкусную, острую еду. Запивали вином.
— Нет, вы не пьяница, — сказал мне Кирилл Тамшугович, глядя, как я подношу к губам полный бокал и, слегка пригубив, ставлю его на стол.
Мне захотелось пожелать Кириллу Тамшуговичу чего-то очень хорошего… Он воспротивился. Сослался на права тулумбаша. Я настаивала, и он уступил…
— У каждого человека есть заветное желание, — начала я. — Есть оно и у вас. Человек все время чего-то желает. И мы безмерно счастливы, когда исполняется наше желание. Один мечтает о запуске ракеты на Венеру, другой — о большом урожае, третий — о скоростной плавке. Недавно вы так хорошо говорили о новом школьном здании. Жаль, что не видели себя в зеркале. У вас загорелись глаза. Одухотворилось лицо. Пью за исполнение ваших желаний.
— И вы говорите хорошо, — сказал он, улыбаясь. — Даже очень хорошо. Как завзятый оратор. Нет, нет, я вовсе не желаю принижать значение ваших слов. Но поймите, Наталья Андреевна, что мало, все-таки очень мало того, что вы пожелали. Счастье в труде — этому меня научила наша жизнь. Да и вас, вероятно. А вот проклятое сердце требует еще чего-то. В последнее время я люблю повторять, что мы уже не дети. Мы, мои сверстники, поседели. Одни в боях за родину. Другие — в труде во имя родины. И нам хочется еще чего-то. Любви. Тепла. Сердечности.
Кирилл Тамшугович стукнул кулаком по столу. Несмотря на его тон — жесткий, требовательный, — взгляд его был полон грусти.
— Что значит любовь? Это может быть и семья. И не семья. И просто любовница. Я угадываю ваши возражения. И заранее принимаю их, требуя лишь одного: своего права на счастливую личную жизнь…
— Можно подумать, что вам запрещают личную жизнь.
— Я этого не говорю. Но в то же время осложняют, мешают ей.
— То есть?
— Например: я не желаю судиться со своей женой, которая и без того для меня «бывшая». Мучить себя, когда ни в чем решительно не виноват. Еще пример: я не хочу выслушивать всякие сплетни только потому, что тянет меня к вам. Да, Наталья Андреевна, тянет! Не сказать этого — значит солгать.
Какие «сплетня»? Это слово меня огорчило. Я попросила сказать яснее. Кирилл Тамшугович махнул рукой:
— Ерундовые сплетни. Не пугайтесь.
Он закурил, машинально предложив и мне. Я минутку заколебалась, взяла папиросу. Первый же дымок застрял у меня в горле. Поперхнулась. Закашлялась.
— Говорят, что я ухаживаю за вами, — сказал Кирилл Тамшугович. — Говорят, что вы с ума меня свели и я осыпаю вас золотом.
— Что-то золота не замечала, — сказала я, смеясь.
— И я тоже, хотя мне приятно было бы осыпать вас золотом. Я поначалу обиделся…
— За себя? — перебила я его.
— Нет, за вас.
— Спасибо.
Он побарабанил пальцами по столу. Опустив голову, смотрел на меня исподлобья.
— А что, если эти самые сплетни имеют под собой какую-то почву?
— Вы хотите сказать, нет дыма без огня?
— Да… Именно, нет дыма без огня. Давайте выпьем за сегодняшний вечер. За огонь. За дым. За этот дождь. За лужи во дворе. За свет керосиновой лампы. За тишину.
Вдруг донеслось хорошо знакомое:
— Айрума! Айрума! Айрума!
— Что это? — спросил Кирилл Тамшугович.
— Шанаф медведей пугает.
— В такую погоду?
— Да, и в такую.
— В таком случае и за Шанафа. За его упорство… Если не обидитесь, Наталья Андреевна, выпью и за ваши музыкальные пальцы. Не запрещайте мне этого.
Глаза его стали добрыми-добрыми.
И опять это настороженное: «Айрума! Айрума! Айрума!»
Мы оба прислушались. И почему-то расхохотались. Чокнулись и продолжали хохотать. Смешной этот Шанаф… Медведей боится. А мы ничего и никого не боимся…
И в эту самую минуту все и решилось. Глядя на Кирилла Тамшуговича, я сказала себе, что люблю его. Люблю — и все.
У меня не было времени анализировать свое чувство. Ведь можно же в таких случаях обойтись и без анализа?
— Айрума! Айрума! Айрума!
Нет, смешной этот Шанаф. Нельзя же всю ночь медведей бояться и со страху пугать их…
Мы чокаемся. Еще и еще раз…
5
Декабрь.
Шапка на горе Бабрипш значительно увеличилась, стала наползать ей на лоб. Окрестные горы тоже покрылись снегом. И все-таки в солнечные дни — а их в декабре немало — вполне можно было довольствоваться демисезонным пальто. Однажды вышла из дому в одном шерстяном платье. Правда, местные жители не оценили этой отваги: они просто удивлялись моей странности. Больше всех Смыр. Она не могла взять в толк, как это можно ходить зимой в одном платье. Я это гордо объяснила своей закалкой. Но когда вошла в класс, продуваемый ветрами всех четырех сторон света и до чертиков продрогла, я дала себе зарок не валять больше дурака и одеваться потеплее.
Ученики простуживались все чаще. Многих мы, учителя, навещали на дому, выясняя, требуется ли врачебная помощь. Все сведения о больных учениках немедленно передавались сельскому врачу, а он принимал необходимые меры.
Большую помощь оказывали нам депутаты сельского Совета. Подбросили дров, и не только школе, но и учителям. Это была трогательная забота. Председатель Совета объяснял ее так: село завершило, притом успешно, все полевые работы, и теперь не стоило большого труда помочь школе и учителям.
Я предложила оклеить стены обоями. Мне стали доказывать, что в местном сыром климате обои не годятся. Однако я настояла, а Георгий Эрастович и Кирилл Тамшугович поддержали меня. Было решено провести оклейку стен силами учеников в дни зимних каникул.
Я уговорила свою старуху разрешить оклеить и мою комнату. Она согласилась без особого энтузиазма, но, когда увидела обои, просияла. Ее пленили золотистые розы на бледно-салатовом фоне. Я же скрепя сердце купила их у Романа, ибо что-нибудь попроще, посовременнее нельзя было достать «в системе Абхазского общества потребительских союзов». Засучив рукава взялась я за работу, и в течение одного воскресного дня моя комнатка приобрела вид будуара в стиле восемнадцатого века. Как бы там ни было, стало в комнате теплее.
Дни сильно уменьшились. В восемь вечера уже темно. Ночи длинные, темные, шакалы воют надрывнее, подступают к самому плетню, таскают кур, цыплят, индюшек.
Занятия идут нормально. В седьмом руководительницей являюсь я. В общем, это неплохой класс. Возни не так уж много. Но иногда ученики ставят меня в неловкое положение. Вот один такой пример.
После урока подходят ко мне девочки и спрашивают, что такое любовь. Я ответила так: любовь — хорошее чувство, это чувство большой дружбы. А как же еще объяснить? Девочки вроде бы удовлетворились моим ответом.
Но на следующий день подымается одна из них и задает вопрос:
— Наталья Андреевна, женщина без любви может жить?
А сама едва сдерживает смех.
— А как думаешь ты?
— Не может! — отрезает она.
— Почему?
— Женщина — существо нежное. Она без любви умирает.
Класс дружно захохотал. Попыталась навести порядок, но ничего не вышло. В общем, потеряли мы не менее двадцати минут.
— Ну что, успокоились? — сказала я. — А теперь отвечай: почему же все-таки женщина без любви умирает?
Ученица пролепетала:
— Потому что любовь не дружба. От дружбы не умирают, а от любви — да.
Словом, хлебнула я с этими девчонками горя. Трудно с ними: вроде бы не взрослые, но желают понимать не меньше взрослых…
Другой случай более неприятного свойства. С некоторых пор я стала замечать, что одна из учениц, отличавшаяся любознательностью и живым умом, понемногу теряет интерес к занятиям. Пишет работы все хуже и хуже. Готовит уроки плохо. Отвечает рассеянно. Она красивая: высокая, стройная, с симпатичным личиком, глаза — что черная смородина. Старше своих подружек — ей пятнадцать лет.
Я несколько раз вызывала ее для беседы с глазу на глаз. Однако все безуспешно: добиться перелома не удалось. Не удалось даже выяснить, в чем причина, а причина, несомненно, имелась. Тогда я приступила к ее подругам. И вот одна из них заявляет:
— Разве не замечаете? Она влюблена.