Георгий Гулиа – Три повести (страница 21)

— Ну, что ж, расскажи что-нибудь о лунных, если тебе незнакомы земные.

Мальчик берет в руки мел, чертит на доске большой круг и, что-то мысленно прикинув, указывает на левую четверть нижнего полукруга.

— Вот здесь море Спокойствия. А здесь — море Ясности.

Географичка плохо представляла себе лунные моря. Однако, по ее словам, сделала вид, что прекрасно разбирается в селенографии. Но тут же потребовала, чтобы ученик сошел теперь на Землю, где имеются Альпы и Кавказ, кои и надлежит немедленно разыскать.

Мальчик, верный себе, все-таки начертил их на том самом диске, который красовался перед всем классом, то есть на луне.

Географичка поставила ему «пять» за находчивость. По-моему, поступила вполне логично.

Накрапывал дождь.

Мы были одеты легко и жались друг к дружке — я и Смыр. Губы у нее были синие. Жаловалась на озноб. Съежилась вся. Походила на козулю-подранка. Вероятно, и я выглядела так же… Нет ничего хуже моросящего осеннего дождя! Но приходится терпеть, как и многие другие неудобства на этом свете.

О различных неудобствах и шла у нас речь. Я сказала словами поэта, что для веселья планета наша мало оборудована. Смыр охотно согласилась.

Мы шли и болтали, а дождь усиливался. И вдруг над нами появился зонт — такой огромный мужской зонт.

Оказывается, это заведующий ларьком.

— Не возражаете? — спросил он.

Что оставалось делать? Не гнать же его?..

— Спасибо за зонт, — сказала Смыр. — Но нельзя ли руку убрать с моего плеча?

— Можно, — отозвался потомок Гермеса. — Я думал удружить. Этот дождик, поверьте мне, способен пронизать человека до костей.

— Спасибо, — поблагодарила и я.

— Как твои дела, Роман? — спросила Смыр.

— Мои? — удивился Роман.

— Да, твои. К тебе, говорят, сильно придирались…

— Было кое-что, да сплыло, — сказал Роман.

От него несло чесноком и луком, а еще и водкой. Он шел прыгающей походкой. По всему чувствовалось, что человеку этому живется не так уж тяжело. У нас, в Ростове, был сосед, — и сейчас на месте! — который тоже работал в торговой сети. Получая всего четыреста рублей в месяц, он тратил, по крайней мере, триста в день. Две его дочери ходили расфуфыренные, ежедневно меняя наряды. Как ни преследуют жуликов, они хорошо увертываются, — по крайней мере, многие из них. С ними надо делать что-то, решительно надо, покруче с ними, что ли! Это — мое твердое мнение.

Роман сказал, что более подлых людей, чем в Дубовой Роще, нет на свете! И все-таки он их не боится, плюет на них с самого высокого дерева, а еще точнее, с вертолета! Неужели эти чудаки думают, что его, Романа, можно съесть живьем? Во-первых, он «кругом чист», а догадки строить каждому вольно… Во-вторых, у него есть «рука» в районе, которая не даст ему погибнуть и в нужную минуту окажет помощь…

— Ясно вам? — сказал этот циник.

— Значит, ты непобедим? — допытывалась Смыр.

— Да!

— И ты уверен?

— Так же, как в том, что нынче идет дождь.

Он сказал, что камня на камне не оставил от обвинений, в дым развеял все инсинуации.

— А я думаю, что нет, — сказала Смыр вызывающе.

— Милая, не спорь.

— Буду спорить!

— Ну, и бог с тобой!

Торговец решил избавиться от неприятного разговора:

— Девушки, не угодно ли приобрести капрон? Очень хорошая ткань!

Мы не проявили особого интереса к капрону. Но от другого соблазна не удержались: у него, оказывается, имеются модельные туфли на тонких каблучках.

— Мне нужен тридцать седьмой размер, — сказала Смыр.

— А мне тридцать пятый, — сказала я. — Сколько они стоят?

— Пустяки. По сто сорок. Идемте ко мне.

Мы немедленно свернули в сторону и направились в ларек.

Роман провел нас через черный ход, предварительно убедившись в том, что никто не следит за нами. Мы попали в полутемную сырую комнату, которая служила складским помещением при ларьке. Здесь все было скрыто под бумагой или старыми тряпками. Он уверенно порылся в углу и подал нам две картонные коробки.

— Слушайте, — проговорил он обиженно, — я стараюсь для вас, а вы меня же и ругаете. Разве это справедливо?

— Очень даже, — сказала Смыр, улыбаясь. Она разулась, примерила туфлю. — Мы не к тебе пришли лично, а в советскую торговлю.

Надела туфлю и я. Она пришлась в самую пору.

— Ну, вот видите, — произнес сияющий Роман, — как они хороши! На обеих как картинки! А я все снесу, потому что вы мне нравитесь.

Он спрятал деньги в карман. Попросил нас никому, даже самому богу, не рассказывать о покупке. Если спросят, куплены, дескать, в Сухуми… Нет, мы не обещали ему хранить эту тайну.

— Я никого не боюсь, — сказал Роман, заворачивая покупки в газету с целью камуфляжа. — Но, знаете, дорогие, неудобно. Разговоры начнутся: мол, товар для знакомых прячет. А как мне не позаботиться о знакомых? Захаживайте, дорогие. Я ничего не боюсь и ни перед кем спину не гну. Я честный человек. Хотели меня спихнуть, но ведь не понимают они, кто за мной стоит. Район стоит, вот что!

Он запер за нами дверь, щелкнул замком.

— Первый на селе жулик, — сказала Смыр.

— Мы должны взяться за него, Вера Коблуховна. Теперь же. Организованно. Я не верю, что не найдем на него управу.

Вере Коблуховне очень понравилась моя решительность.

— Это мысль! Давайте возьмемся за этого жулика! Соединенными усилиями. И мы посмотрим, что скажет добрый дядя в Гудауте!

Нам стало очень весело. Весело от сознания того, что Роману не поздоровится, если мы возьмемся за дело как следует.

Вино! Все пьют молодое, сладкое, не успевшее перебродить вино. Куда ни придешь — перед тобою ставят кувшин, жарят кукурузные початки на костре.

Очень вкусно молодое вино. От него, говорят, живот пучит, если много выпить. Но я, кажется, не пропойца!

Теперь и я понимаю: хорошо в дождливую погоду сидеть у костра и пить молодое вино. В такую пору затеваются веселые разговоры. Прежде, когда не было еще радио, за костром, говорят, разыгрывались целые домашние представления с переодеванием, с малеванием лиц и прочими милыми штуками, присущими народному театральному творчеству. Сейчас такие представления — редкость. Кино, пришедшее и в горы, вытесняет самодеятельность, по крайней мере в старом ее виде. Правда, по-прежнему пышно цветут песни. Их распевают повсюду, несмотря на то что патефоны — в каждом доме. Я долго не могла привыкнуть к абхазским песням. Сначала они казались мне все на один лад. Но теперь я различаю напевы, и среди них есть такие, которые мне нравятся.

Я считаю, что многие из этих песен очень давнего происхождения, причем в них сохранилось все былое своеобразие. В школе хоровой кружок готовится к годовщине Октября. Участники часами поют и танцуют. И я наглядно изучаю народное творчество Абхазии…

Кирилл Тамшугович несколько раз заходил в мое отсутствие и оставлял кувшины с молодым вином. Я благодарила его. Но он каждый раз делал вид, что не понимает, за что же благодарность. Ему приносят в дар много вина, объяснял он, и, чтобы оно не испортилось, он делится с друзьями.

За последние дни Кирилл Тамшугович как-то посерел и осунулся. Снова оброс щетиной. Стал сухо-официальным. Правда, теперь он не ворчал, как раньше. Но я успела привыкнуть к его дружескому отношению. И вдруг снова такая отчужденность! Он совершенно не интересовался моей работой. И не только моей!

Меня чисто по-женски занимало одно небольшое обстоятельство: правда ли, что Кирилл Тамшугович делится вином не только со мной? Не являюсь ли и исключением? И что бы вы думали? Оказывается, нет! Он приносил вино и географичке, и Георгию Эрастовичу. Мне даже обидно сделалось… Я сказала ему, что не надо вина. Это неудобно. Не надо так.

— Почему? — В голосе его слышалась грусть, которую способна уловить только женщина.

— Не надо. Право, не стоит.

— Вас обижает это ничтожное внимание?

— Да нет… Но как-то…

Он резко оборвал наш разговор:

— Хорошо. Не буду.