Георгий Гулиа – Три повести (страница 15)
Ученики молча жались.
Я провела перекличку. Так и есть: отсутствует добрая половина. Не пойму, в чем дело. Погода хорошая, тропы сухие — шагай себе смело. Я понимаю, когда пропускают уроки в дождь и снег…
Но вот встает малюсенькая девочка с тонкими косичками и звонко говорит:
— Все бутбовцы и базбовцы ушли в Бабрипш.
— Зачем?
— Там праздник.
— Какой праздник?
— Не знаю.
У меня настроение испортилось, но урок все же правела. Если выражаться языком программы, мы разбирали предложения «с установлением связи по вопросам между подлежащим, сказуемым и второстепенными членами». Дети сидели смирнехонько. Им, казалось, было неловко за своих товарищей. С другой стороны, и я не сумела, как видно, зажечь в них творческое любопытство. Да и как зажечь, говоря откровенно? Грамматика меня никогда особенно не вдохновляла. Это скучнейший предмет, может быть, оттого, что ведут его, как правило, люди скучные, сухие буквоеды. Учитывая собственный горький опыт, я пыталась всячески оживлять урок. Но результатов особых пока не заметно. После урока я сообщила директору и завучу, что половина класса манкирует уроками.
— Скажите: полшколы, — поправил директор.
— Полшколы?
— Да, Наталья Андреевна. Потерпите несколько часов, и вы увидите гала-представление. Хотите?
Разумеется, от представления я не отказалась.
— В таком случае мы встречаемся с вами у сельсовета. В два часа. Вы будете к тому времени свободны?
— Я уже свободна.
— Отлично! Идите туда и ждите.
Завуч (он мало вмешивался в нашу школьную жизнь, ибо директор был человеком слишком активным) понимающе улыбался и помалкивал…
День был субботний. Ни жарко, ни холодно. В меру прохладно. Говорят, так и полагается в это время года. А время веселое. Скоро начнется сбор винограда, появится молодое сладкое вино, начнут играть свадьбы, которые специально откладываются на октябрь.
Возле сельского Совета я встретила бригадира Есната Бутбу. Был разряжен, словно жених. Низенький, пухленький, он выглядел молодцевато.
Завидев меня, пошел навстречу. Поздоровался весьма любезно. Справился о том, как учится его сын Едги́. Я хорошо знала этого шалопая-шестиклассника. Сказала, что следует как можно строже взыскивать с него дома, ибо слишком ленив. Отец обещал «задать ему жару». И тут же попросил о снисхождении к «неразумному ребенку»…
— Извиняюсь, — оборвал он неприятный разговор, — вы в сельсовет?
— Нет.
— Значит, встречаете кого-нибудь?
— Кого?
— Как это кого? — удивился Еснат. — Омеркедж-ипа прилетает.
— Прямо сюда?
— Конечно. — Еснат подбоченился и принял горделивый вид. — И мы полетим в Бабрипш.
— А зачем?
— Большое дело! Такое большое, что без Бабрипш нельзя. Может кровь пролиться. А Бабрипш помирит.
Я объяснила, что жду директора, который обещал показать мне удивительное зрелище.
— Вам? — поразился Еснат.
— Да, мне. А что?
— Это хорошо. Много знать будете. Бабрипш большую имеет силу. Бабрипш все может сделать.
Он жестикулировал, подкрепляя жестами свои слова.
— Вы летите в Бабрипш? — спросила я.
— Как же! А вы — нет?
Я сказала, что не имею никакого представления о том, куда мы поедем и поедем ли вообще. Был с директором такой уговор: встретиться возле сельского Совета. Возможно, директор имел в виду Бабрипш. Нельзя ли узнать поподробнее, что предвидится в этом Бабрипше?
Еснат охотно согласился ввести меня в курс дела. Оказывается, один из Бутба, некий Руфат, заподозрил одного из Базба, по имени Саат, в том, что он, Саат, якобы нагнал порчу на буйволиц Руфата и те перестали доиться. Саат отрицал это. В спор вмешался зоотехник из соседнего села. Он определил какую-то болезнь у буйволиц, однако вылечить их не сумел. А стороны продолжают враждовать, и гнев каждой из сторон все возрастает. Посему решено привести их к своеобразной присяге на горе Бабрипш. И вот сегодня там, под горой, состоится обряд, которому придается огромное значение, ибо таким путем, и только таким, можно прекратить вражду. Это, так сказать, высшая инстанция…
— Как? — сказала я возмущенно. — А сельский Совет? А районные организации? Разве некому рассудить этих спорщиков, тем более что суть их спора яснее ясного.
Еснат решительно не согласился.
— Как это так?! — возразил он. — Наоборот: ничего не ясно! Дурной глаз — вещь непростая.
— Как? — поразилась я. — Вы верите в глаз?
— А как же? Если на каждом шагу встречаешься с этим, как не верить? Есть такие люди: идет, посмотрит на тебя, и ты уже больной. Или так. Спросит о твоей лошади или о буйволе — и готово: лошадь захромает, буйвол околеет. А как же! Вы еще молоды. Поживете у нас, многое увидите, а еще больше поймете.
— Разве нет здесь коммунистов или комсомольцев, которые разъяснили бы всю несостоятельность таких предрассудков?
Еснат перебил меня.
— Почему нет? — сказал он обиженно. — Я сам коммунист. С сорок пятого. У нас много хороших людей.
— И вы искренне верите тому, что говорили сейчас о дурном глазе?
Еснат сплюнул. Поправил кепку на голове. Горячо сказал:
— Вот если каждый день горы видишь, — можешь сказать, что не горы это, а степь?
— Нет, не скажешь.
— Вот видите!
Беседу нашу прервал Кирилл Тамшугович. Он попытался было объяснить мне дальнейший план. Я поблагодарила его и сказала, что знаю все со слов Есната. Кирилл Тамшугович пошутил: он весьма доволен тем, что его избавили от объяснений, и тем самым он сэкономит свою энергию, хотя, добавил он, и не представляет себе, для какой цели ее экономить. Он говорил шутливо, но в словах сквозила грусть. Я подумала, что Кирилл Тамшугович безутешен в своем горе…
Пока мы разговаривали, над верхушками деревьев показался вертолет. Он неимоверно гудел. Медленно опустился на землю. Мы поспешили к нему.
Из вертолета вышли двое мужчин. Меня познакомили с ними. Один из них был Владимир Петрович Онуфриюк, начальник геологоразведочной партии, другой — пилот Омеркедж-ипа, брат того самого шофера, который привез меня в Дубовую Рощу.
— С вашим братом знакома! — сказала я. — Он и про вас рассказывал.
Пилот был молоденький. Как выяснилось позже, всего на два года старше меня.
Владимир Петрович Онуфриюк — человек веселого нрава, как видно, и выпить не дурак. Ему под сорок, лицо загорелое, ярко-медного цвета. Говорит громко, как на митинге.
— И вы летите? — обратился он ко мне.
— Если возьмете.
— Вас да не взять! — воскликнул он. — Такую девушку! Откуда вы?
— Из Ростова.
— А, Ростов-папа! В Ростове до войны были чудесные девушки. А сейчас?
Я ответила, что бестактно задавать такой вопрос той, которая представляет здесь девушек Ростова.
— Верно, — согласился он. — Извините. Глушь и прочие вещи плохо на меня действуют.
От него несло хмельным, как из винного погреба. У меня было полное основание подчеркнуть, что скорее всего дурно действуют на него