Георгий Гулиа – Три повести (страница 13)
— Спасибо! — сказала я. — Мысленно поднимаю за вас бокал.
Старуха принесла фасоли. Сын от радости зааплодировал, как на стадионе. И вскоре бил себя ладонями по губам, пытаясь потушить перечный пожар. Но тут же обратился к более верному средству — вину. И тогда немножко успокоился.
— Скажите, Наташа, что делается в школе?
— А что?
— Да нет, просто так. Перестройка, говорят…
Я рассказала о школе более или менее подробно, растолковала суть перестройки, о которой он знал только в общих чертах из газетных статей…
— Это хорошо, — сказал он. — Мы из наших детей воспитывали неженок. Это ужасно. Надо, чтобы они засучили рукава с детских лет. Не знаете, кто сейчас работает в отделе народного образования?
— Сейчас нет такого отдела. Есть отдел просвещения.
— Это одно и тоже… Гунба?
— Кажется.
— Мой товарищ! Вместе сидели за одной партой. А ваш директор поймал свою жену?
— Разве он охотник?
Инженер уставился на меня.
— Я вас обидел? — спросил он.
— С чего вы это взяли?
— Просто предположение. Как всякий мало-мальски наблюдательный человек, я кое-что примечаю в своих собеседниках. — Он заговорщически понизил голос: — Имейте в виду: человек он интересный. Уверяю вас! И в какой-то степени несчастный. Я все-таки стою на том, что жену следует брать некрасивую, но умную. Красивые всегда найдутся. Чужие.
— Эта пошлая теория стара как мир, — заметила я. — Спорить по этому поводу мне кажется делом бесполезным.
Инженер не согласился со мной: дескать, на то и дан язык, чтобы спорить…
— А вы знаете, что сказал о языке один писатель? Мы два года учимся говорить для того, чтобы шестьдесят лет держать язык за зубами.
Инженер расхохотался:
— Здорово сказано! Чьи это слова?
— Кажется, Лиона Фейхтвангера.
— Да, знаю такого писателя… Где он теперь?
— Умер.
— Видите, опять смерть! Давайте выпьем за то, чтобы подольше не появлялась эта злодейка на нашем пороге.
Настроение у меня было хорошее. Я ела не спеша, в свое полное удовольствие, благо день был воскресный.
После завтрака инженер занялся хозяйством. Ходил по двору, присматривался то к плетню, то к дому.
— Доложу вам, Наталья Андреевна, — сказал он, — что хозяйство приходит в упадок. Плетень надо ремонтировать. Крышу тоже. На нее уйдет не менее трех тысяч дранок… Я предлагаю маме переехать ко мне, в город. В квартире есть газ. Есть ванна. Уговорите ее.
Старуха погрозила ему пальцем. Она ни за что не переедет в город. Там очень большие дома и очень шумно. Там нет леса. Что делать в городе? Разве там воздух? Там душно, как в тесной каморке. Зимой в городе нет снега, а здесь он как вата — белый, сухой!
— Слышите? — говорил инженер, продолжая свой осмотр. — Мама знать не хочет города.
— Она права, — заступилась я.
— Вот как! Союз заключаете? Против меня?
Старуха шепнула мне, что сын в плохом настроении. А я не заметила признаков плохого настроения у Нурбея Ясоновича. Напротив, он казался веселым, щедро расточал улыбки.
На уроках по литературе мы разобрали «Муму» и «Кавказского пленника». Ученики отвечали с душою. Тургенев и Толстой пришлись им по сердцу. Я вспомнила свои школьные годы. Разве не так же нравились они и мне! Я считала, что ничто не может сравниться с ними. Ну, а нынче? Говоря откровенно, читая их, восторгалась ими по-прежнему, но сердце требовало еще чего-то. С большим удовольствием прочитала бы ученикам современное и талантливое, но программа требовала именно «Муму». У нас в университете выступал один писатель. Назовем его N. Он доказывал: важно то, о чем написана вещь, и маловажно, как она написана. Помнится, студенты напали на него и заставили в конце концов признать, что форма важна не менее содержания.
Внимательно читая программу по литературе, я обратила внимание на то, что ее составители очень уж сильно нажимают на содержание, на идейную, на воспитательную сторону и мало или почти не касаются формы, художественности. Не представляю себе, как это можно делить художественное произведение на две части. Это не отдельные части, а одно неделимое целое.
Я решила по мере сил исправить этот недостаток программы. Свои соображения высказала Кириллу Тамшуговичу. Мы с ним возвращались из школы домой: я — к себе, а он — к себе. Наступали сумерки. Над Дубовой Рощей тишина. Небо нежно-голубого цвета с эмалевой фактурой. Сентябрь давал знать о себе легкими ночными заморозками и вечерней прохладой. А днем по-прежнему стояла жара.
Кирилл Тамшугович глядел себе под ноги, точно боялся споткнуться. Внимательно слушал мои замечания по программе.
— Ну что же, — сказал он, — вы, на мой взгляд, совершенно правы. Глупо рассуждать о художественном произведении, как о какой-нибудь статье или научном трактате. К сожалению, мое поколение сплошь отравлено этим вульгарным подходом к литературе. Нам втолковывали нечто архисоциологическое. Например: кто такой Онегин? Ответ: продукт помещичьего строя. А Печорин? Тоже. Или что-нибудь еще в этом роде. Надо прививать детям вкус к прекрасному. Это — самое главное.
Он добавил, что вполне согласен и с тем, чтобы на уроках литературы разбирались также переводы с абхазского…
— А я думала, что вы мои слова мимо ушей пропустили, — сказала я.
— Почему?
— Потому, что вы… Кажется, вас занимает что-то другое…
Он посмотрел на меня испытующе и снова перевел взгляд на землю.
— Извините, — сказала я, — мне это, должно быть, показалось.
Потом мы снова заговорили о литературе. К моему удивлению, директор был в курсе журнальных новинок. Он знал многое из того, чего не знала я, и попытался выяснить мои литературные вкусы. В общем, взгляды у нас совпадали. Ни я, ни он не были удовлетворены современными произведениями полностью. Я винила писателей в неумелом пользовании всеми богатствами литературного языка. Кирилл Тамшугович соглашался с этим, но с оговорками. Главный порок он видел в другом — в поверхностном изображении жизни. И еще порок — мало лирики.
— Вам нужна любовь? — смеясь, спросила я.
— Отчего бы и нет! — живо отозвался директор. — И любовь тоже. Только имейте в виду, что мне не пятнадцать и не двадцать лет. Просмотрите толстые журналы. Царствуют по преимуществу сантименты начала девятнадцатого века. В романах я не нахожу глубокой философии наших дней. Слишком чистенько и гладенько все изображается.
— Мы должны иметь перед собой идеалы, Кирилл Тамшугович.
— Умоляю вас, — проговорил он, — не пытайтесь равнять меня с детьми. Посмотрите: я сед. Поглядите в глаза. В них уже старческий холод. Разве нельзя учить, так сказать, и от противного? Как в некоторых математических задачах. Я не литератор, — продолжал Кирилл Тамшугович, — но знаю, что вся мировая литература на протяжении четырех тысячелетий — это еще с египетских литературных памятников! — повествовала о различных превратностях судьбы. Но были и трубадуры, те, что на пирах пели. Но они позабыты. Вы понимаете, позабыты! И никто не в силах воскресить их. Когда я все чаще читаю, что необходимы конфликты в книгах, с этим соглашаюсь всей душой.
Он шел и говорил. Ему уже не нужны были мои вопросы или возражения. Неожиданно он открывался с новой стороны. Под его грубоватой, вернее, угловатой внешностью все явственнее различалась чувствительная душа.
Кирилл Тамшугович неожиданно остановился, преградив мне дорогу.
— Знаете, Наталья Андреевна, я иногда думаю о стиле. Стиль — очень странная штука. Такая же странная, как человек. Как бы все это объяснить?.. Вот я очень люблю женщин…
Я поразилась такому обороту.
Но он, не давая мне возможности вставить слово, поспешно добавил:
— Нет, нет, я имею в виду отвлеченную женскую красоту. А не определенную женщину конкретно. Знаете, какой вопрос я задал себе в Лувре? Вот какой. Существуют на свете три женских портрета, которые восхищают меня. Какой из женских портретов, спросил я себя, хотелось бы повесить в своей комнате? Не правда ли, странный вопрос?
— Да, необычный, Кирилл Тамшугович.
Он продолжал:
— Во-первых, что это за портреты? Вы о царице Нефертити слыхали? Она была женой египетского фараона Эхнатона. Сохранился ее скульптурный портрет работы Тутмоса. В «Огоньке» печатали снимок. Не знаю, была ли Нефертити красавицей, но Тутмос изобразил ее почти богиней. Вторая богиня — это Джиоконда. Она в Лувре. Джиоконда потрясает. Своим лицом. Глубиной души. Умом. А третья… Кто третья? Как думаете?
— Наверное, Сикстинская мадонна…
— Нет. «Мадам Самари» Ренуара. Которая в Москве.
Мы двинулись дальше. Из-за кустов показался какой-то человек. Он стремительно пошел нам навстречу, словно хотел столкнуться с нами.
Человек поздоровался с директором по-абхазски и что-то сказал ему скороговоркой. И тут же исчез, перейдя через дорогу. Это был Машь Базба.
Кирилл Тамшугович казался смущенным.
— Что сказал этот Базба? — полюбопытствовала я.
— А вы его знаете?