Георгий Гулиа – Мои гуси-лебеди [рассказы о детстве] (страница 4)
— Хорошо, — вдруг согласился я.
«Значит, — размышлял я, — дорога туда и обратно и час в Тамыше… Всего, выходит, два часа с минутами… Два часа всего-навсего…»
И я вспомнил путешествие по точно такому же маршруту в мае 1920 года. На дилижансе Сухум — Тамыш.
Дай бог памяти…
Отец сказал как-то маме:
— Погода установилась: не прохладно и не очень жарко. Хороший нынче май. Поезжай с детьми к Кате в Тамыш.
— В Тамыш?! — воскликнула мама.
— Да, в Тамыш.
— Одна с детьми?
— Посажу в дилижанс. А через неделю приеду за вами.
— Сколько туда верст?
— По шоссе сорок пять.
Мама схватилась за голову: какой кошмар, какая даль — сорок пять верст!
Отец успокоил ее: ничего особенного — отъезд в шесть утра, а часов в восемь вечера Никуа встретит у тамышских духанов. Никуа — муж тети Кати, папиной сестры.
С точки зрения мамы, дело осложнялось еще и тем, что дети слишком маленькие: мне семь лет, брату моему Володе шесть, а сестре Тане всего год. Правда, она спокойная, здоровая девочка, и тем не менее…
К тете Кате собирались давно. Она очень звала погостить в Тамыше, тем более что в городе голодно и детей не мешает подкормить свежим молоком и сыром. Наша мама, Елена Андреевна, и сама хотела вывезти нас куда-нибудь. Но так далеко, в самый Тамыш? Как-то не подумала об этом, в голову ей это не приходило. Это же где-то у черта на куличках! Шутка сказать — целый день трястись в дилижансе…
— Говорят, что на дорогах пошаливают, — сказала мама.
— Одна болтовня! Разбойников всех переловили.
В ту пору Абхазией правили меньшевики. И в «Сухумском листке» сообщалось, что с бандитизмом покончено.
— Если из Тамыша ездят к нам, то, видимо, можно поехать и в Тамыш, — сказал отец.
Это было логично. И возразить тут нечего. Из-за того, что когда-то по дорогам шлялись разбойники, не сидеть же теперь безвыездно дома?
Мама сильно колебалась, но забота о детях в конце концов взяла верх: хорошо погостить у тети Кати, особенно этой весной, когда в городе даже хлеб и то с перебоями.
Мы с братом обрадовались поездке. А почему бы и нет? Что плохого в путешествии? Тем более, что дилижанс.
— Я поговорю с Патой Чантриа, — сказал отец.
Речь шла о владельце дилижанса — это был огромный детина с длинными усами и могучими плечами. Пата Чантриа и сам мог бы потягаться с любым разбойником. У него под блузой на левом бедре всегда висел здоровенный смит-вессон, который запросто буравил двухвершковую балку с пятидесяти шагов. Пате палец в рот не клади, что называется, парень не промах. А как пьет он на дорожных станциях! Словно лошади в его собственной упряжке (всего две плюс одна пристяжная). А поет как?! Едет, бывало, — не сидит на козлах, а стоит — весь в пыли, и горланит. Старинные песни поет о каких-то героях. И про любовь тоже. Запросто веселил пассажиров. В то время он играл еще и такую роль, как ныне радиотрансляция в купе поезда дальнего следования.
Одним словом, в нашем доме начался настоящий переполох: было решено ехать к тете Кате. В первую голову пострадали мы с братом: целую неделю мама обшивала нас, по нескольку раз примеряя холщовые рубашки, отрывая тем самым от игр и друзей. Потом нас стригли. Мой дядя Иосиф раздобыл где-то машинку и вместе с отцом взялся стричь нас. Но не совсем удачно — машинка оказалась ржавая. Хоть и поливали ее обильно фотогеном (то есть керосином), она тем не менее плохо работала. Мы с братом плакали навзрыд. Еще бы! Волосы у нас буквально выдирали. Какая же это стрижка?
Потом мама купала нас. Намыливала собачьим зеленым мылом. Не дай бог, если пена попадала в глаза: значит, плачь целые сутки. Глаза обжигало, словно крапивой. Вообще купание, насколько помню, нравилось одной только Тане. Чуть больше, может, брату, но для меня оно всегда оборачивалось сплошным страданием.
После недельной подготовки, выяснения семейных отношений с точки зрения гигиены мы ранним утром двинулись в центр Сухума, к Старому базару. Здесь, недалеко от колбасной лавки Адольфа Ратке и булочной Харлампия, находилась дилижансная станция. Это была не контора, простая харчевня. То есть более грязная, чем обычная, оттого и называвшаяся станцией. В дальнем, полутемном углу ее почти круглосуточно работал теневой театр «Карагёз». Черноглазый бесстрашный молодец, по имени Карагёз, нещадно и неприлично избивал полицейского. Публика ржала от удовольствия. Детей сюда не пускали. Я иногда смотрел представление через щелку в стенке. А публика — дюжина любителей чая и кофе. Больше и не могло вместиться в сей театр, где все роли, искусно меняя голос, исполнял на полутурецком, полугреческом и полуабхазском языках некий анатолийский грек.
Отца коробило от гогота заядлых театралов, и он, чтобы пресечь наше любопытство, сказал твердо:
— Марш туда! — и указал на пыльный экипаж.
У дилижанса стоял сам Пата Чантриа. Я жадно искал глазами знаменитый смит-вессон, в то время как хозяин дилижанса отдавал распоряжения зычным голосом. Какие-то молодые люди кидали наверх, на крышу дилижанса, сундуки и тюки, крепко привязывали их к решетчатым невысоким бортам. Чантриа не видел нас — меня с братом, а может, просто не обращал внимания на какую-то мелюзгу.
— Эй! — кричал он низенькому, тщедушному пассажиру. — Подавай, что ли, свою поклажу, чего рот разинул?!
— Куда подавать? — растерянно спрашивал пассажир.
— А вон — наверху звери! Не видишь? — Потом Пата Чантриа оборотился лицом к харчевне и загромыхал: — Айда Сухум — Дранда — Кодор — Тамыш! Айда Сухум — Дранда — Кодор — Тамыш!
Приметив отца, он улыбнулся, и усы его весело запрыгали. Заторопился к нему, энергично выкинув вперед правую руку.
— Трогаешься уже? — справился отец.
— Да, уважаемый Дмитрий. Где твои?
Пата Чантриа усадил сначала маму с малышкой, потом меня с братом. Достал из-за голенища сапога огромный кнут, словно собирался стегать пассажиров.
Наверное, полагалось так: на сиденьях друг против друга садятся четыре пары пассажиров. Тесно прижавшись к соседям справа и слева. Обычно одного пассажира — помоложе — возницы сверх нормы сажали на козлы рядом с собою. Однако расчетливый Пата Чантриа поступал иначе — в кузов пристраивал еще двоих, приговаривая: «Теснее, теснее! Поудобней чтобы!» Еще двух пассажиров, половчее, посылал наверх — к сундукам и тюкам. Троих сажал на козлах, а сам становился у лошадиных хвостов, широко упершись ногами, если не ошибаюсь, в рессоры…
— Пата, — сказал отец, — а дилижанс выдержит?
— Этот? — расхохотался Пата. — Уважаемый Дмитрий, мы полетим быстрее ветра.
— Пожалуйста, осторожно.
Пата Чантриа кивнул и весело гаркнул:
— Сухум — Дранда — Кодор — Тамыш! — И засвистел в воздухе кнутом.
И дилижанс неторопливо двинулся по булыжной мостовой через весь город.
Это было мое первое путешествие в дилижансе…
Ехали мы долго-долго, а до Красного моста еще не доехали. Этот мост был перекинут через реку Басла и обозначал границу города. За мостом начиналось Драндское шоссе, бесконечное, ухабистое, пыльное, узенькое — двум фаэтонам не разъехаться.
Очень-очень далеко от Красного моста — может, за целых две, а то и три версты — находилась местность Килашур, река того же названия и маленькая дилижансная станция опять того же названия. Здесь лошадей не распрягали. Голосистый Пата Чантриа наскоро выхлебывал полкварты вина «изабелла», давал попить воды лошадям, после чего продолжал путешествие в неведомую дальнюю даль. То, что лошади напились, было ясно: вода булькала в их чревах так громко, что слышно было не только в дилижансе, но и на самих запятках. (Пата Чантриа приделал к дилижансу нечто вроде запяток, рассчитанных на самых шустрых и бедных пассажиров.)
Уже солнце стояло довольно высоко над горой Аны́ха-Апаара́, когда мы пересекли мост через жуткую и могучую реку Килашур, на которую страшно было смотреть с трехсаженной высоты. Мне казалось, что конца не будет шаткому бревенчатому настилу и железному каркасу висячего моста. Я слышал, что в устье Килашура, в невероятных водоворотах, засасывающих на дно все живое, довольно часто тонули люди. Эти водяные воронки, может быть, достигали самого центра земли — вот какая страшная была река Килашур!
Благополучно миновав мост, Пата Чантриа во всю глотку затянул новую песню — про любовь и измену. Пассажиры, составившие компанию Пате Чантриа в килашурской харчевне, стали подпевать ему. Потом включился в нестройный хор еще один — бородатый пассажир, сидевший наискось от меня. Не выдержал и молодой человек, лежавший на вещах над нашими головами. Веселый дилижанс, окутанный пылью, как дымом, помчался со скоростью ветра (так мне казалось).
— Жора и Володя, — сказала мама, — не хотите ли хлеба с сыром?
Еще бы! Конечно, хотели, хотим и будем хотеть.
Мама подала нам по ломтю хлеба (наполовину с отрубями) и соленого-пресоленого сыра (после такого сыра можно выпить озеро воды).
В дилижансе стало душно: солнце припекало, и железный кузов нагрелся, словно консервная банка на костре. Нам все время хотелось пить. У пожилой женщины, которая сидела рядом с мамой, имелась бутылка молока. Однако молоко не могло заменить лимонада. А у мамы запас лимонада иссяк на первой же версте нашего путешествия. Мужчины же могли предложить лишь вино.
Мама сказала:
— Скоро Мачара. Будет вам вода, будет и обед.