Георгий Глазков – Жизнь улыбается Жизнь хмурится (страница 1)
Георгий Глазков, Александр Глазков
Жизнь улыбается Жизнь хмурится
ПРЕДИСЛОВИЕ
Эта книга сложилась не сразу. Сначала были отдельные эпизоды из жизни, из памяти, из тех лет, которые уже далеко, но почему-то не уходят. Они не просились в книгу, не требовали осмысления.
Просто время от времени возвращались какими-то короткими сценами, разговорами, лицами.
Потом оказалось, что их становится много. И что они не случайны. В них нет ни подвига, ни особых событий. Обычная жизнь с её странностями, неожиданностями, иногда смешными, иногда не очень. Но в этих эпизодах есть то, что, пожалуй, и остаётся: человеческие поступки, встречи, случайности, которые потом почему-то не забываются.
Когда тексты начали складываться, стало понятно, что в них есть два движения. Одно – через трудности, через риск, через те моменты, когда жизнь, скорее, хмурится. Другое – через лёгкость, случайную радость, неожиданные улыбки, когда она, наоборот, улыбается. Но разделить это оказалось невозможно. В жизни это всегда вместе.
Потом в этой книге появился второй раздел. Это уже другой человек – Александр Глазков, соавтор книги. Другое время. Другая скорость жизни. Другие дороги. Но, как оказалось, та же самая внутренняя нить.
И, может быть, именно поэтому рядом с этими историями оказалось возможным поставить ещё один – чужой, но очень точный взгляд кубинского писателя Хосе Мануэля Прието.
Эта книга не подводит итогов. Она просто собирает то, что было.
И оставляет это как есть.
Раздел I. Отец (Георгий Глазков)
Часть 1. НАЧАЛО
Глава 1. Уроки первой практики
Нас было четверо из 763-й группы радиофизического факультета Томского университета: я, Витя Матюхин, Володя Власкин и Лёша Мишустин. Шёл 1960 год. Первую производственную практику мы проходили в Новосибирске, в ОКБ электровакуумного завода.
После практики начали разъезжаться по домам. Витя – в Алтайский край, Лёша – в Томскую область. Сложнее всех было Володе: Владивосток далеко, семья небогатая, денег на дорогу туда и обратно не хватало.
— Давай подработаем, — предложил он.
Работа нашлась простая: разгружать железнодорожные платформы с битым камнем. Камень тяжёлый, платформы большие, а мы – на полупустой студенческий желудок. Уработались как следует. Я ещё и правую ладонь поранил.
Получив деньги, Володя уехал к себе во Владивосток. А я с распухшей рукой зашёл в горбольницу – думал, на перевязку. Меня осмотрели и… уложили на операцию.
Флегмона.
С деньгами у меня тогда всё было просто. Учился я на стипендию. Все годы учёбы жил в общежитии на Никитина, 17 – по восемь, а то и по двадцать человек в комнате. Деньги лежали в тумбочке и никогда не пропадали.
Поэтому я сложил всё – и старые, и заработанные – в нагрудный карман пиджака и спокойно сдал одежду в гардероб.
Когда выписали, денег в кармане не было. Жалко было денег, но ещё больше – стыдно за тех, кто их взял. Я даже постеснялся сказать о пропаже. Это был мой первый урок – не надо быть таким очарованным охламоном.
Но был и второй. За пару дней до выписки ко мне неожиданно пришли сотрудники лаборатории, где я проходил практику. Кто-то увидел меня в больнице и сообщил остальным. Принесли продукты. Дали немного денег.
— Не стесняйся, бери. У студента лишних денег не бывает.
Этих денег мне хватило на дорогу домой. Так я получил и второй урок – дружный коллектив – это сила.
Глава 2. Вчетвером в трёхместной
В предыдущей главе мы, четверо томских студентов-радиофизиков: я, Витя Матюхин, Володя Власкин и Лёша Мишустин были на практике в Новосибирске, в ОКБ электровакуумного завода. А через год вернулись туда уже как молодые специалисты.
Первый вопрос – жильё. В Томске мы все пять лет жили вместе, в одной комнате.
— Нам только вместе, — сказали мы.
— Самые большие комнаты – трёхместные, — ответила комендант. — Придётся одному жить отдельно.
Нам это не понравилось. Решили сначала посмотреть. Комната оказалась крошечной: две узкие железные кровати вдоль одной стены, третья — вдоль другой, у входа – шкаф и маленький столик. Мы переглянулись.
— А это нам ни к чему, — сказали мы, показывая на шкаф и стол. — Обойдёмся гвоздями. Можно всё это убрать и поставить четвёртую кровать?
Комендант удивилась, но ответила спокойно:
— Хозяин – барин.
Шкаф вынесли. Столик убрали. Поставили четвёртую кровать. И стали мы жить вчетвером в трёхместной комнатёнке. Очень скоро, по старой студенческой привычке, пустили к себе ещё одного «зайца» с раскладушкой. Демобилизованного радиста, работавшего у нас в отделе.
Нас это не смущало. Мы и раньше жили не широко. В Томске, в студенческом общежитии на Никитина, 17, комнаты были на восемь, на десять, а то и на двадцать три человека. Никаких шкафов. Никаких столиков. Гвозди в стене – у кого есть костюм. У кого нет – всё на тумбочке. Мелочь – в чемодане под кроватью. Большой голый стол посередине. Четыре табуретки. Алюминиевый чайник с водой. Пара стаканов. И этого хватало.
Общежитие на Никитина было вообще не общежитием. Это была старая казарма Томского зенитно-артиллерийского училища. Курсантов переселили в новое здание, а это отдали университету. Переделывать не стали. Сначала – временно, на один год. Потом – навсегда. И придумали даже «воспитательный смысл»: селить туда студентов того факультета, у которого хуже всех с порядком и дисциплиной. У радиофизиков больше парней и выше стипендия. Значит, меньше порядка и дисциплины. Так и прожили мы там все пять лет. Поэтому в Новосибирске нас уже ничего не смущало. Ни теснота. Ни отсутствие удобств. Лишь бы вместе. Жили, как привыкли.
А вот с деньгами было сложнее. В Томске у нас было сорок рублей в месяц, высокая стипендия радиофизиков. Рубль в день – на столовую. Остальное – на баню и редкие развлечения.
А тут – сто двадцать. Да ещё аванс и получка. Деньги приходили быстрее, чем успевали кончаться старые. Непривычно. Сначала – ощущение богатства. Но и с этим справились. В соседнем магазинчике оказалось «Рымниковское» – и белое, и красное. А у Лёши всегда был баян. Так и коротали длинные вечера.
Потом – наоборот. Денег стало не хватать. Начали жениться.
Сначала Витя. Потом Лёша. Потом Володя. Дольше всех держался я. А в 1964 году самовольно перевёл туда свою беременную жену Лиду.
Глава 3. Лида
Жили мы в общежитии. Все молодые, все холостые. По выходным уходили за город к речке, в черёмуху, с палатками. Обнимались, целовались, но не более того. Жили просто.
Был у нас и свой порядок – «смотрины». Если какая-нибудь девушка просила взять в компанию подружку, приходили они вдвоём. Сидели, шутили, слушали музыку. После их ухода – короткое совещание:
— Берём?
Если кто-то говорил «да» – брали. Если все молчали – не брали.
В конце августа 1963 года я вернулся из отпуска. В общежитии пустовато, девушки кто в отпуске, кто в колхозах. Но решили: поход будет. Кто-то предложил взять новых только что приехавших из Саратова.
— А как же «смотрины»? — спросили меня.
Я отмахнулся:
— Беру грех на себя. Пойдём без смотрин.
Два года до этого я уже пережил одну историю по собственной глупости. И решил для себя: всё, больше никаких.
Но едва мы сели в электричку, я сразу увидел её. Тоненькая. Тёмноволосая. До странности похожа на ту. И имя то же самое. Лида.
Я это заметил – и сразу отодвинул от себя. Нельзя.
В походе я был «главным» – хозяйство, организация. Вышел с помощником с электрички раньше всех, накопать картошки на колхозном поле. Но там – люди, техника. Пришлось почти два часа лежать в траве, вжимаясь в землю.
Когда добрались до лагеря – уже темно. Костёр. И я сразу увидел: рядом с Лидой – Рудольф. Мой товарищ и сосед по комнате. Не отходит. Я даже вздохнул с облегчением. Всё. Мимо.
Но Рудольф оказался не из тех, кто легко сходится с людьми.
— Помоги наладить контакт, — попросил он.
И я стал помогать. Ходили втроём. По вечерам. По паркам. В кино. В ресторан.
Рудольф молчит. А я – за двоих. Шучу. Рассказываю. Гадаю по руке. Сочиняю. Развлекаю. Для друга.
И незаметно для себя начал проваливаться. С каждым разом всё глубже.
Однажды я вернулся в комнату и сказал:
— Рудик, мы с Лидой сегодня в кино идём. Ты не мог бы остаться?
Он посмотрел… И остался.