Георгий Глазков – Новая Сокса (страница 2)
Новосоксинский устный эпос фиксировал всё, включая уличные прозвища. Кто они - основные поварихи на колхозных полевых станах, кто и в Сибири продолжал плести лапти, у кого баня стоит ближе к улице, у кого амбарчик остался после коллективизации, у кого самые большие кросны — всё это отражено в приведенном отрывке нашего деревенского эпоса. Топоры ковал кузнец Кузьма Селёдчик по прозвищу Борзня, преемник кузнеца Петра Семёновича Шопота, историю которого я расскажу чуть позже. А амбарчик имела Змитричиха - так в деревне звали мою бабушку Ольгу, жену моего деда Дмитрия - Змитрока по-белорусски. О ней и других моих земляках-новосоксинцах разговор тоже впереди.
Ну, а мы бегали между зелёных стеблей.
Я думаю теперь: жизнь Новой Соксы тоже была соткана из грубых нитей. Грубых — но прочных. Сначала их мочили в холодной воде. Потом мяли. Потом трепали. Потом тянули на навой. И только потом из них выходил узор.
Глава 2. Темнота
В нашем детстве в Новой Соксе не было электричества. Ни фонарей на улице, ни лампочек в домах. Вечером зажигали керосиновые лампы, и избы наполнялись слабым жёлтоватым светом. За окном же начиналась настоящая тьма. В безлунные ночи деревня исчезала. Стояла такая темнота, что казалось — и неба нет, только плотный, глухой воздух, в котором гаснет взгляд. В этой темноте мы и росли.
Летом мы бегали до позднего вечера — в лес, к пруду, на гумно. Но кроме купания и ягод требовались и другие развлечения. И они находились. Самыми любимыми были операции «Верёвочка» и «Ворота».
— Мы знали, кто кого провожает из клуба. Знали, какие пары идут одной и той же дорогой и останавливаются у одного и того же палисадника. В безлунную ночь натягивали верёвку поперёк тропинки. Прятались в кустах, в крапиве, за плетнём. Когда парень с девчонкой спотыкались и падали, мы с хохотом разбегались:
— Ты меня не догонишь, а я тебя догоню!
— Ты меня не повалишь, а я тебя повалю!
Бежали во тьме, спотыкаясь, падая, смеясь до слёз.
— Иногда устраивали операцию «Ворота». Въездные ворота в деревне были чаще всего не из тесаных досок, а из сбитых жердей. Их привязывали к столбам верёвками. Ночью мы отвязывали такие ворота у одних хозяев и переносили к другим. А то и в другой конец улицы или даже на другую улицу. Иногда все ворота сносили к одному дому. Утром в деревне стоял переполох. Хозяева бегали, ругались, искали свои ворота, тащили их обратно. Доставалось от нас чаще всего людям злобным, жадным, необщительным. Одиноких стариков и особо уважаемых в деревне людей — не трогали.
Мы тогда ещё не понимали, что тьма бывает разной.
— Дед Лукаш Глазков работал в колхозе водовозом. Зимой он выглядел как ледяной человек. Бочка на санях обмерзала. Дождевик поверх полушубка стоял коробом, с оттопыренными карманами. Он и на ночь оставлял его на морозе — чтобы не оттаивал и не намокал.
Воду он возил на старом смирном коне по кличке Буйдол. Но однажды Буйдол поранил ногу, и деду дали другого — молодого и пугливого. Подошёл дед, чтобы накинуть уздечку. Конь испугался, взвился на дыбы и опустил передние копыта прямо в оттопыренные карманы дождевика. Дед просел на колени, упёрся лицом в лошадиную грудь. Застыл. Конь волнуется, пена изо рта, вот-вот рванёт. Крикнуть дед боится — чтобы не испугать коня ещё больше.
Карманы не выдержали, прорвались снизу. Передние ноги коня опустились на землю, но всё ещё оставались в этих карманах. К счастью, увидели люди. Прибежали с ножом. Отрезали карманы. Обошлось. Но прозвище «Бескарманный» за дедом Лукашом закрепилось навсегда. Он смеялся вместе со всеми.
— Бабушка Марфа жила одна. Это была та самая Марфа Каминская, которая когда-то не позволила моей маме Шуре учиться в школе больше двух недель. Прошло время, и теперь она жила в своём обветшавшем доме одна, без электричества, без радио. Однажды приехал к ней сын и оставил на время радиоприёмник на батарейках.
Я, ещё школьником, заехал к ней летом на велосипеде. Гляжу — ставни закрыты, щели тряпками заткнуты, дверь законопачена.
Вхожу — темнота, только приёмник на столе огоньками светится и говорит.
— Кто дома? — спрашиваю.
— Гоша? — всплеснула она руками. — Сейчас окно открою.
Впустила свет и говорит смущённо:
— Вот слушаю я его, этот ящик, а сама думаю: как же голос в дом пролазит, если всё закрыто? Не поленилась — все щели заткнула. Ножом тряпки запихивала. А он всё равно говорит! И даже тише не стало!
Я объяснил, как смог. Она кивала. Но, кажется, не поверила. Для неё чудо было сильнее объяснения.
— И со мной, ещё пацаном, тоже случилась забавная история. На свадьбе моей двоюродной сестры Дуси. Во двор к ним забежала соседская коза. Мужики вывалились из избы — охолонуть. Коза испугалась, прыгнула — и упала в колодец. Колодец был глубокий, узкий, весь обледенелый. Ни одному мужику не пролезть.
— Гошку спустим! — решили сильно выпившие мужики.
Спустили меня на верёвке. Привязал я козу ко второй верёвке.
— Тяните!
Но они первым потащили не меня, а козу. С неё льётся холодная вода, поливает меня с головы до ног. Коза через обледенелое горло колодца не проходит. Дёргают туда-сюда. Гляди, оборвётся. Но нет, вытащили. Потом уже и меня.
Козу поставили посреди двора — она вся заледенела и стояла так всю свадьбу. Новым гостям говорили:
— Поглядите, какого зверя Гоша поймал. Мало что мал!
Но была в деревне и совсем другая темнота.
— Санько и Санчиха — старики, единственные в деревне единоличники. В колхоз не пошли. Им огород урезали до минимума. Корову в общее стадо не пускали. Сенокос не давали. Чтобы привезти уголь или дрова, они запрягали свою коровёнку.
Мы, шпана безмозглая, подбегали к их развалюшке и кричали:
— Тррр, Серко! Слазь, Жукович! Пойдём Санька с Санчихой арестуем!
И прилипали к окнам. А они каждый раз падали на пол. Лежали, не шевелясь. До чего были запуганы люди.
Когда взрослые узнали — нам влетело по полной. Прекратили сразу. А сами они никому и никогда не жаловались.
Теперь я понимаю: темнота бывает разной. В одной — мы смеёмся и бегаем. В другой — слушаем непонятный голос из приёмника. В третьей — висим на верёвке в колодце. А в четвёртой — падаем на пол от слова «арест».
Новая Сокса была тёмной деревней. Но в этой темноте люди всё равно жили. И свет каждый понимал по-своему.
Глава 3. Чужие
После первых поселенцев/переселенцев конца XIX - начала XX
веков Новая Сокса стала замкнутой структурой. Жили своими. Женились на своих. Хоронили своих. Чужие в деревне почти не появлялись. Война всё изменила.
Первая волна. Сначала пришли эвакуированные. Женщины с детьми. С узлами. С глазами, в которых ещё стояли пожары. Их расселяли по домам колхозников приказом. В избах и без того было тесно. Теперь спали на полу, на соломе, на полатях. Никто не спорил.
За постой начисляли трудодни. Эвакуированные прожили недолго. К сорок третьему начали возвращаться обратно — туда, где уже не всё было цело.
Вторая волна. Потом привезли поволжских немцев. Их тоже расселяли так же. Открытой вражды не было. Мы, дети, играли вместе. Но когда в деревню приходила похоронка и из избы раздавался крик, мы собирались ватагой и шли бить немецких мальчишек. Они прятались. Мы тогда не понимали, что бьём не врага, а таких же детей. Немцы жили у нас долго — до 60-70-х годов. Ходили в тех же телогрейках, в тех же подшитых пимах. Образовались смешанные семьи. А потом, когда им разрешили свободный выезд, почти все уехали. Осталась одна семья.
Третья волна. В 49-50 году привезли литовцев. Ссыльные семьи.
Они держались особняком. Работали с нами рядом — в той же робе.
Но в свободное время собирались только своим кругом. На их свадьбах высокие парни надевали костюмы, которых мы никогда не видели. Девушки — светлые, яркие платья. Они умели красиво праздновать. На фоне нашей серости их лужайка казалась другим миром. Казалось, такими люди не бывают. Но и у них случилась беда.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.