Георгий Глазков – Новая Сокса (страница 1)

Георгий Глазков

Новая Сокса

Предисловие

Эта книга — не летопись. И не попытка сохранить деревню на бумаге. Новая Сокса не просила, чтобы о ней писали. Она просто жила.

Я родился в ней, уехал из неё, возвращался — и каждый раз видел разное. Но чем дальше уходило время, тем яснее становилось одно: деревня держится не строениями и не улицами. Она держится людьми.

- Теми, кто однажды увидел землю и сказал: здесь будем.

- Теми, кто сеял пшеницу и рожь, ковал железо, топил печь, учил детей, терпел, держал, молчал.

- Теми, кто не вписывался.

- Теми, кто приходил и уходил.

- Теми, кто не вернулся.

Я не хотел писать о «прошлом» как о чём-то завершённом. Память — не музей. Это способ понять, из чего сделан человек.

Новая Сокса была местом, где учились мере:

- не тратить лишнего патрона,

- не говорить лишнего слова,

- не гасить чужой огонь.

Если в этих историях есть что-то общее, то это не героизм и не трагедия. Это характер. Земля, выбранная однажды, становится судьбой. И всё, что здесь рассказано, — лишь попытка всмотреться в тот первый взгляд.

На обложке книги помещена семейная фотография, сделанная 13 июня 1947 года. В деревенском палисаднике рядом с бабушкой Ольгой собрались её дети и внуки: за её спиной стоит сын Вася, рядом сидит внук Гоша — будущий автор этой книги. Один из внуков, Вася, держит в руках гармонь, а по краям стоят ещё двое — внук Лёня и внучка Нюра.

Эта фотография появилась случайно — в тот день приехали люди, которые впервые в нашей деревне предложили всем желающим сфотографироваться, хоть за деньги, хоть за продукты питания. Денег в колхозе ни у кого не было, да и с продуктами было трудно, и потому согласились немногие. Но бабушка Ольга собрала всё, что могла — куриные яйца, ведро картошки, кринку молока — и привела к фотографам своих детей и внуков, переодетых по случаю в лучшее, что было.

Тогда никто из нас не думал, что спустя почти восемьдесят лет этот снимок станет не просто первой фотографией в нашей жизни, а тихим свидетельством времени — и той самой деревни, о которой написана эта книга.

Пролог. У ИСТОКОВ

Новая Сокса не выросла сама по себе. Её сначала увидели. В 1896 году двое молодых парней из Минской губернии отправились в Сибирь — смотреть землю. Одним из них был мой дед, Дмитрий Васильевич Глазков.

Дома было тесно. Земля делилась на клочки. Хозяйствовали впроголодь. А по стране уже прошёл слух о Великой Транссибирской магистрали — дороге, которая будто бы открывала пространство. На сходе выбрали двоих — не самых богатых и не самых горячих, а тех, кому можно доверить взгляд. Их задача была проста и страшна: увидеть будущее.

До Ачинска они доехали поездом — в общем вагоне, с узлами, с деньгами, припрятанными под рубахой. Дальше — пешком и на попутных подводах. Они шли на юг. Леса, болота, голая степь — всё это не годилось. Им нужна была земля, которая держит.

Сто километров южнее Ачинска они увидели чернозём. Чёрный, жирный, глубиной до метра и больше. Земля не пыльная, не песчаная — плотная, тяжёлая, как обещание. Остановились в старосельческой деревне Сокса, на реке Сереж. Нанялись в работники.

По приказу схода должны были просмотреть весь круг — от посева до уборки. Весна. Сенокос. Осень. Они не писали писем — возможно, не умели. Всё укладывали в память.

В двенадцати верстах от старой Соксы приглядели овраг. К оврагу примыкал большой берёзовый лес. По дну текла речушка. С одной стороны — защита. С другой — открытое поле.

Они остановились здесь под вечер. Спутник смотрел на воду — прикидывал, не пересохнет ли летом. Считал глазами: где пашня пойдёт, где сенокос. А Дмитрий смотрел дальше — через овраг, в глубину березника.

Солнце садилось, воздух дрожал от тепла. И вдруг ему показалось — не ясно, не зримо, а как бы поверх настоящего, — что место это уже не пустое.

Будто на пригорке стоит изба с дымом из трубы.

Будто слышен глухой удар железа о железо.

Будто по улице идёт высокий человек с прямой спиной.

Будто в окне кто-то ставит на стол горячий чугунок.

Будто в темноте звучит тонкая струна.

Будто мальчишки бегут по траве и кричат.

Всё это было не по-настоящему — скорее как жар над землёй, как зыбкий мираж. Он моргнул — и снова увидел только овраг, воду и берёзы.

— Место, — сказал он наконец. — Здесь будем.

— Далеко от большой дороги, — ответил спутник.

— Зато вода живая. И лес светлый.

Он не говорил о том, что увидел. Но в этот вечер, глядя на тихую речушку, он впервые почувствовал не просто удобство земли — а её характер. Место показалось правильным.

Они вернулись в Беларусь с вестью. И весной несколько семей — в том числе три брата Глазковых — снялись с насиженных мест.

Так появилась Новая Сокса. Селиться начали со стороны леса. Минчане — на одном конце будущей улицы. Орловцы — на другом. Один край стали звать Минщиной, другой — Орловщиной. Первая улица росла. Потом появилась вторая — Шлыковка. К 1911 году здесь уже жило больше шести сотен человек.

А старая Сокса со временем умерла. В шестидесятых годах на её месте остались крапива да «кукушкины слёзки». Пустырь, крапива — и цветы.

Выбор земли — тоже шаг в неизвестность. Нужно было поверить в чернозём, в берёзовый лес, в речушку, в овраг. Поверить, что здесь можно жить — и привести других.

В этом выборе уже было всё: и край, и форма, и равнина. Потому что Новая Сокса родилась не из приказа. Она родилась из взгляда. Из того мгновения, когда человек стоит на чужой земле и решает: здесь будет его дом.

Часть 1. ВЗГЛЯД

Глава 1. Конопля

В моём детстве в Новой Соксе конопля была третей, после пшеницы и картошки, культурой. Её сеяли широко. Она поднималась высокая, густая, на жирных чернозёмах — выше человеческого роста.

Никто тогда не знал слов «наркотик» и «марихуана». Конопля была не запретом — она была жизнью. Из неё получали пеньку. Из пеньки — пряжу. Из пряжи — полотно. Из полотна — всё. Мешки. Рубахи. Полотенца. Половики. Портянки. Занавески. Простыни. Одеяла. Без своего полотна семья колхозника просто не могла существовать. Денег за труд в колхозе не платили. В сельские магазины ткани не завозили. Ткали сами.

Летом мы, босоногие, уходили в конопляные плантации играть в прятки. Высокие стебли закрывали небо. Внутри было душно, зелёно и тихо. Мы бегали между рядами, прятались, падали в траву.

Домой возвращались странные — шатались, будто пьяные. Родители не обращали внимания.

— Устали, — говорили.

Конопля давала нам не только одежду — она давала нам детство.

Но главное начиналось осенью. Стебли вырывали, вязали, мочили в воде. Потом сушили. Мяли в мяльницах. Трепали. Чесали.

Из грубого волокна рождалась пенька. Женщины пряли по вечерам — веретено крутилось в пальцах. Нити тянулись тонкие, ровные.

Потом ставили кросны. Кросны в избе занимали почти половину пространства. Деревянные, скрипучие, неказистые — но точные. Навой. Валик. Бердо. Подножки. Стук батака звучал ровно, как молот в кузне. Из белой основы проступал красный или чёрный узор — ромбы, кресты, квадраты.

В домах было бедно. Но красиво. Полотенца висели на иконах. Половики лежали на полу. Скатерть на столе не была фабричной — она была соткана здесь же.

Кросны вошли даже в новосоксинский деревенский эпос:

«Ксени Остапихи навой…».

Раз Матруна и Юзепа

Заварили суп нелепо:

Три Борзнёвых топора,

Лапоть деда Макара,

Ксени Остапихи навой,

Бабу Еву с головой,

Баню бабки Петричихи

И амбарчик Змитричихи… и т. д.