Георгий Гачев – Ментальности народов мира (страница 85)
Ну а шар – это совершенная фигура = совершенство – и завершенность – и конченность: развиваться некуда, тупик и смерть. Что и адекватно исторической завершенности цикла (круга) дворянской, петровской цивилизации, что в Революцию и Гражданскую войну означилось, произошло.
Если еще с точки зрения фигураций взглянуть, то сколько поз тело Чапаева занимает! И в бурке на коне перед боем на высоте – как статуя-памятник самому себе, и полулежа над картой, напевая. И в истерике скидывая с себя портупею, когда комиссар арестовал его боевого командира, и облокотясь в задумчивости на перила мостика, и оскалясь за пулеметом, лежа, и полуобнимая Анку, приглашая ее за стол к победному чаю (как и «Пирует Петр…»). И ковыляя, раненый, к реке, и вплавь… Сколько пластики!
И какая гамма выражений лица!.. И какой контраст с лицом комиссара: на нем вечная полуулыбка, как у взрослого и всё знающего – по отношению к милому шалуну, которому перебеситься надо, а там и обуздается жеребец! Как не раз, мол, и не таких еще – стреножили… И вот Чапай и его мир, и дружина, и Народ русский – меж двух – не огней (они – искры, они сами!), а тисков-форм-схем Социума: с одной стороны – мир господ, с другой – мир комиссаров. Первые оскорбительны народу, простому человеку тем, что хорошо живут-кушают, жируют, сидят на шее, паразиты, и высасывают соки из тела мужика: то-то он костист-жилист, а господин – из сала и жира лоснится и кругл. Это еще угнетение-эксплуатация на полуприродном уровне, животном…
Но комиссар – это другое и другой лик Смерти, конца Чапаю и Народу Русскому. Он идет от Механизма – против Организма. Власть четких, абстрактных формул «знания» – как стандартных форм машинного производства и души пролетариата, людей железа и стали. А те, Чапай, – из жил и нервов, из плоти-крови, и голоса живого, песенного, и страстей. Крестьянство – против Гражданства. Воля и вольница – против Свободы как категории права и Закона, что берет на себя Власть Государства. (По Гегелю, развитие Государства – это прогресс Свободы…) Отчуждение – против самобытия и самобытности – натур, характеров, приведение к общему знаменателю = винтику производства и тотального Социума…
Пока еще: на той стадии, которую Есенин так выразил: «Еще Закон не отвердел», – они могут быть вместе и дружбу крутить: комиссар и народный вождь; но скоро тот будет комиссовать последнего подчистую и займется обрезанием крыл у вольницы и кулаков – рабочих рук мужичьих…
В фильме это пророчится – заключением боевого командира Жихарева в амбар по приказу комиссара за то, что не препятствовал мародерству солдат. Какие красивые черты его лица, данного крупным планом в нависшей папахе, – самородок! Его же охранять поставлен – уже не человек, а боец из отряда иваново-вознесенских ткачей: в буденовке со звездой, маленький человечек в очках (не пророча ли бериевское пенсне?) и преграждает ружьем путь Чапаеву самому… Тот взрывается и с сарказмом вопрошает комиссара: кто здесь хозяин – я или ты? – и получает ответ: и ты, и я! Но это, конечно, временный ответ – в тактике большевиков. А они мастера – привадить союзника, выжать его, употребить для своих целей, проманипулировать – и отбросить.
Так и в Гражданской войне Партии было выгодно использовать народный гнев против бар и господ, чтобы скинуть тех от власти в Государстве Российском и встать на их место. А уж как встанут – держись, Чапай и мужик!.. Так что сцена ареста комбрига – многообещающа на будущее. И это тоже к густосмысленности фильма мифологической – добавок, бессознательно пророческий. Фильм-то 1933–34 гг.
(А «Черный Ворон» чапаевской песни – заземлился, материализовался «черным вороном» – зловещей машиной, что по ночам впихивала в свое нутро живых людей и увозила их на тот свет – в темень тюрем, лагерей и казней – 25.8.95.)
Вот эта легкость манипулирования доверчивым русским человеком со стороны демагога и умника, при всей его также подозрительности и презрении к «интеллигенту» белоручке (и в фильме Чапай презрительно на фельдшеров кричит, обзывая их этим словом как бранным), явлена в том, как манипулирует комиссар Чапаевым, как эквилибрист мячиком, и эта буффонада-клоунада даже добавляет живости и юмора фильму и приводит с собой атмосферу Игры, что есть сущность истинного искусства. При том, что сюжет трагедиен, тут и игра, и маски, и амплуа, и «кви-про-кво», всякие превращения: умного – в дурака, дурака – в мудреца…
Недаром именно кинофильмом создана эта клоунская пара: Чапай и Петька (как Тарапунька и Штепсель), что пошла серией анекдотов в жанре диалогов Петьки с Василием Ивановичем, с середины 60-х годов, после оттаивания уже хрущевской «оттепели», когда народ и его юмор стали брать реванш над властью комиссарской и делать ее объектом веселого поношения…
Но отчего так манипулируем русский человек? Комплексует он перед Образованностию, Наукой, Знанием: доверяет им простодушно и абсолютно, предавая свой здравый смысл. Хотя Чапай и кичится чуть даже тем, что «мы академиев не кончали», но это некое юродство, а в сущности он детски любознателен и страдает от своей необученности.
Это не просто, тут философский вопрос… Но на завтра оставим: уж ослаб сегодня мозг промышлять (с 10 сижу, а сейчас – 1.30).
6 веч.
Взялся читать книгу Марголита Евгения Яковлевича, с кем позавчера познакомился в Институте киноискусства (высокий человек, яснолицый и хрупкий…)«Советское киноискусство. Основные этапы…» – М., 1988, – и так полезно чтение. Даже избитая цитата из Ленина заставила задуматься: «Из всех искусств для нас важнейшим является кино». Почему «для нас»? Для кого «нас»? Для партии и ее пропаганды. Почему не роман, а кино? Да потому что чтение – процедура уединения, и слово сначала действует на ум, а потом работает воображение: оно вторично, после рацио-рассудка, что первым делом должен понять смысл слов читаемых. Ну и так вырабатывается собственное суждение из «я» и «критически мыслящая личность», каковая совсем не нужна в партийной пропаганде, вносящей свое готовое миропонимание в образной форме – и не в личность, а в массу, что сидит в кино, собранная, вся тут, да еще и заражают друг друга эмоцией, прокатывающейся через домино человеков…
В кино в тебя вливаются готовые образы-картины-модели-схемы представления мира и человека. Трудиться своим воображением не надо: тебе готовенькое подается; воображали авторы, а ты глазей и поглощай, что дают. Забивается «репродуктивная способность воображения» – драгоценный талант человека, по Канту. А демагоги-политики через трюки-фокусы кино, как факиры, магически действуют на аудиторию: мнут, как скульптора глину, – души и умы – и лучше слова, речей, где еще ум надо включать, а тут зырь – и верь!
То, что в руках у них волшебный фонарь и палочка, сразу поняли кино-мастера, почуяли себя чародеями-манипуляторами с помощью авгурного знания техники-механики трюка-фокуса.
Вообще начальное десятилетие кино – это фокусы и трюки и, скорее, циркачество. Но этот пласт остается и в классическом повествовательном кино, каков «Чапаев». Там тоже уловимы маски комедии дель арте. Мы уже нащупали комическую пару в Чапае и Петьке. Чапай = высокий герой,
Еще и Анка-пулеметчица =
А вообще-то… – Слава! Чапай превыше всего дорожит своей репутацией любимого народного непобедимого героя, чье одно имя наводит трепет на врагов, и они бегут врассыпную… Да, Чапай – бхакт Славы, Геройства, богини Победы. Как поэту – Муза, так герою – Слава, та ОНА, кому он жертвует земными женщинами и любвями. Как и присуще эпическому герою: при Геракле, Ахилле, Илье Муромце нет адекватной женской пары. Они уже – избранники Славы, ее жертвенные агнцы. Как и в «Слове о полку Игореве» воины шли на битву, «ища себе чести, а князю – славы».
А что есть Слава? Это – соборная Любовь народа, человечества, истории, Слова, памяти мировой…
И все же есть Сверхсубстанция и в этом фильме, что всех любит, емлет и покрывает. Это – Россия, Природа, русский Космос, редкие, но мощным мифическим содержанием насыщенные пейзажи. Это, во-первых, исходный кадр: Даль-Высь-Глубина, где сливаются низкое, белесое Небо и Земля в некое просто Бытие, откуда стремительно выскакивает, как из порождающего лона, на нас искра Чапая на тройке-тачанке: откуда ни возьмись, появляется наш эпический богатырь… Это закат и околица, куда выбегает Анка провожать Петьку, уходящего за «языком»: «Встань, казачка молодая у плетня, / Проводи меня до солнышка в поход» – такая песенность подразумевается в этом пейзаже… Но какие там графические силуэты дерев, какие дали, воды!.. Это – бугристые поля сражений, шири-дали степей, по каким именно «на лихом коне» пристало скакать: «Здесь ли, в тебе ли не родиться богатырю, когда есть место, где пройтись и разгуляться ему?» (Гоголь о том же…) Ну и российский «бесконечный простор» – при съемках далей с высокого берега реки (напоминая «Над вечным покоем» Левитана), где излучина ее змеею вьется роковой, белесой, широкой лентой на фоне чернеющих берегов… Вот она, Родина – мать сыра земля, что приемлет всех