Георгий Гачев – Ментальности народов мира (страница 76)
И вот я уже начинаю выходить на систему образов фильма. Он сразу обрушивает на тебя картину кишения: по «бульвару преступлений» прет могучий, разноголосый и разноодетый поток людей – как река народной жизни, притом и в разнонаправленности «броунова движения» человеко-частиц, и свободовольного – и предустановленного…
А заканчивается фильм – картиной карнавала, где уж такое кишение торжествующее и движение единонаправленной воли национально-народной, что пытающийся продраться сквозь него наш герой, ищущий догнать-отыскать возлюбленную, только может воздевать руки горе – в радостном отчаянии…
То есть: ему – отчаяние, и в нас, в зрителе – сострадание ему, сочувствие, но в то же время и ликование-радость карнавала вливается в нас. Так и совершается искомый катарсис – эффект истинного искусства: очищение состраданием, отчего и слезы восторга источаются из нас…
Итак, в этих кадрах – как бы экспозиция и реприза, как в музыкальной форме. А внутри – разработка. В рамке народной жизни пойдут пути-переплетения судеб индивидуально-личных. И два эти массива уравновешены друг другом в фильме. Баланс. Как и в равновесии экспозиции и репризы – симметрия.
Я произнес здесь уже два характерные принципа французского духа, ума: Баланс и Симметрия. Они, разумеется, есть, как критерии эстетические, и в Логосе, и в искусстве, и в «ментальности» других народов и культур. Но нигде они так не изыскуемы и даже обязательны для национального чувства и миропонимания, как во Франции. Симметрия во французском классицизме (который наиболее «классический» из классицизмов XVII–XVIII веков в Европе), дуализм субстанций («протяжение» и «мышление») в философии Декарта, равновесие между рационализмом и сенсуализмом и у него, и вообще во французском ощущении и понимании мира. Этот космос – не разомкнутый наружу, открытый и незавершенный (как Россия, отчего ее стягивать обручами снаружи надо силой формы, границ, властью Государства), но самоцентрированный в балансе центробежных и центростремительных сил, образующих вращение жизни, социума, общения.
Вообще ВРАЩЕНИЕ – тоже специфический принцип Французства. И столица тут – Версаль – Versaille от verser = вертеться, и даже разговор = conversation = «со-вращение», буквально. И не случайно я упомянул образ Вихря, что возникает из первых и завершающих кадров фильма. По Декарту, Вселенная состоит из множества вращающихся вихрей, каждый из которых – как Солнечная система вокруг своей Звезды = Прекрасной дамы – столицы, как Париж. И каждый Вихрь из частиц-элементов (= людей-индивидов) – словно страна: Франция, Англия, Германия; они упруго наяриваются друг на друга, стремясь обволочь своим вращением – и умыкнуть Звезду соседнего Вихря – как женщину. Это еще проступает из терминов: «вихрь» – vortex, по латыни, Он, а «звезда» – stella, Она. Так что космогония, по Декарту, – это как любовно-авантюрный роман, где герцог Вортекс или защищает свою, или стремится похитить прекрасную Стеллу из соседнего Вихря…
Так что cherchez la femme = «ищите женщину!» – как причину всего…
Собственно, этот французский принцип полностью закручивает действие и в нашем фильме. Оно все центрировано вокруг Гаранс: все персонажи мужские танцуют, вращаются вокруг нее, добиваясь ее любви. И как она появляется? Тоже симптоматично. В толчее броунова движения толпы на «бульваре преступлений», вольным шагом, фланируя, идет она, пронзая кружение…
Тут из картины Вселенной Декарта отличение Планеты от Кометы припоминается. Планета – та уже поймана, постоянно кружится вокруг Солнца Вихря. А вот Комета – совершает свободовольное движение, пронзая вихри-миры-уровни. Каждый Вихрь, через который она проходит, норовит обволочь ее, остановить, превратить в свою стационарную Планету. Но – не удается. Она остается «Любовь – дитя, дитя Свободы». Как Кармен. Что и подчеркивается цветком, который Гаранс бросает Батисту, миму, как та – Хозе.
Да, каждый из героев фильма (их много, тогда как героинь – две – опять баланс масс и симметрия! – обе нужны для организации жизненного и художественного материала: комета Гаранс и планета Мария, верная жена, что на месте и уверена, что в конце концов притянет к себе своего Вортекса = установит вихрь Батиста вращаться лишь вокруг себя) образует свой вихрь, свое силовое поле, свой резко выраженный характер и принцип существования. Мим Жан-Батист, актер Фредерик, артистический злодей Ласенер и джентльмен граф де Монтере – образуют вокруг Гаранс как бы квадратуру круга – и сами симметрично-парно расположены друг против друга. Одна пара: мим Батист и актер Фредерик; другая – аристократ преступного мира Ласенер и аристократ «в законе» – Граф. Недаром именно последний убит Вотреном-Ласенером (а он именно напоминает романтического бальзаковского злодея или Жавера – из «Отверженных» Гюго…). А первые два разбираются между собой мирно и любовно. Ну да: они актеры, а эти – люди жизни. Тоже пара на пару – образует баланс…
И в развязке-разрешении многоперсонажного конфликта просвечивает французский акцент. Приходит на ум «Идиот» Достоевского, где тоже довольно симметрично располагаются фигуры: между двух женских персонажей (Аглая и Настасья Филипповна) – несколько мужских Вихрей: Князь Мышкин, Парфен Рогожин, Ганя Иволгин, Тоцкий… Но убита в итоге женщина! Как и в «Анне Карениной», и в «Тихом Доне»…
Француз же сохраняет Женщину – как константу своего бытия непреложную. (А Жюльен Сорель? – себе попротиворечу. Но там ему нет баланса мужского, лишь ей… А Кармен? – Но та – цыганка в Испании. – А Манон Леско?.. – 17.8.95.)
Ну и – в типе любви разность. Россия и русский вкус – это поэзия неосуществленной любви. Осуществившаяся любовь – это или скука семейной жизни, или позор Анны Карениной. Или стыд и катастрофа «Обрыва» Гончарова…
Наш фильм, нагнетая напряжение многими волнами и коллизиями и модуляциями, постепенно сужая круг в долгом любовном танце между Батистом и Гаранс, все ж дает в кульминации фильма – Соитие, как разряд молнии. И французский Дух и вкус утолен, получил присущий ему катарсис. «Шайбу! Шайбу!» – загнали-таки в ворота…
Соитие для француза – восторг, le comble (пик, вершина) Бытия, и оно исполнено Красоты и есть Божественное делание, артистическое – так они умеют! Это ВКУШЕНИЕ божественно-солнечной плоти, телесности, напоенной всеми соками Божьего мира – прекрасной, СЛАДКОЙ Франции. La douce France («сладкая Франция») – такой она постоянный эпитет имеет в народном самосознании, тогда как Русь – МАТУШКА. Германия – БАТЮШКА (Vaterland = «отцова земля»). Англия – БАБУШКА-старушка (old merry England = «старая, веселая Англия»). И не стыд, а радость и полноценность и полнота Бытия – в ЭТОМ…
Вот опять аргумент к тому, что Космос Франции – самоцентрирован, не ориентирован наружу, на чужие меры – в стыде, грехе или прочем чувстве своей неполноценности. А тут они – в себе, при себе, и ничего не надо чужого: ни ума, ни территорий, ни занятий – все имеют у себя и в наилучшем виде, так что это вы нам завидуйте все! Отсюда – наивное самодовольство французов, но оно без спеси (как чопорность английского «самосделанного» – selfmade man – джентльмена, что тоже некая стена своей крепости,
Нет, француз уверен, что во всем – совершенен, comme il faut, и это именно ему должны подражать другие. Что злит этих прочих… И русских (опять же «французик из Бордо» или Толстой о Наполеоне), и немцев: в этой самоцентрированности французов, и жизни и радости и занятости собою, несмотря ни на что – в том числе, и на них, победивших же их немцев! – и усмотрели последние (и справедливо) опасность этого аполитичного фильма.
Les enfants du paradis – называется фильм. А «парадиз» – это слово имеет два смысла: «рай» и «раёк» – галерка, верхний ярус в театре, где самая бедная, простонародная, но и страстная публика располагается. Наш перевод взял только этот узкий смысл, ибо фильм по сути – спектакль: примыкает к театру и актерам. Но тут и первый смысл есть – Рай! Французы и суть таковые: ощущают себя «детьми Рая» – обитателями Прекрасной Франции. Народом превзысканным, призванным к счастью и блаженству. И это чувство вполне сообщает сей фильм, отчего и этим он вызывающе бунтарск и сопротивителен германцам, вечно не утоленным и жаждущим чужого: «жизненного пространства», и ума, и культуры (как Гёте – в Италии, или Ницше как тянулся ко Франции…), в тоске и меланхолии, самоедстве и агрессивном самовозвеличивании, в культе вечного, неутолимого стремления (Streben dahin! dahin! «стремлении – туда! туда!» – эти германские архетипы-символы взяты из Гёте). Французы же спокойно самодовольны…
Но через ход этот: «рай» и «раёк» – мы переходим к следующему уровню анализа нашего кинофильма. Он есть некоторое соперничество Кино с Театром – как видами искусства. И в победе мима Батиста над актером Фредериком – как бы profession de foi – «исповедание веры», утверждение своего жанра – кино! Некое эстетическое Кредо тут есть, такой азарт и вызов в сем фильме. Он исполнен волей творческого соревнования – и это придает ему еще упругость и силу…