Георгий Гачев – Ментальности народов мира (страница 57)

Но за последний кус земли, чтобы было хоть где похоронить! – будут стоять насмерть: вгрызутся, как мужик Слимак в «Форпосте», кто один в абсурдном упорстве одолел нашествие немцев-колонистов. И в повести видно (как и в «Гражине» Мицкевича), что национальная воля и ум – в женщинах Польши. Это Слимакова чует, что земля – не в моргах и деньгах, а в – «Дзядах»: чтобы было где душам умерших кружку поставить.

И вот еще великий в Польше сюжет: взаимоперетекание живых и умерших: чуянье умерших как живых духов, действующих и в нашей жизни. Про то – «Дзяды» Мицкевича. А в «Свадьбе» Выспянского персонажи истории – они же действующие лица в настоящем: Вернигора, Браницкий, Станьчик и т. д. Смазаны Прошлое и Будущее в поляке – плывут в мареве Настоящего; но оно в «Свадьбе» не твердь, а полусон и иллюзия, пир полупьяного существования…

И в «Солярисе» Ст. Лема реализуются думы и мечтания, навязчивые идеи людей, их внутренняя жизнь и подсознание: Солярис их читает, знает – и воплощает… Да это же как и в «Дзядах»: воскрешение образов умерших, живущих в моей памяти. Кстати, Солярис – это же дышащий и волящий воздушный океан! Влаго-воз-Дух! Король Влаговоздух – как «Король дух» Словацкого! Океан – как живое всесущество, демиург. Если по иудаизму Бог – это «Огнь поядающий», ветер, гром и столп огня, то польский образ Бога имеет в стихиях себе соответствием – водо-воздух…

Живость умерших, умение с ними жить в соседстве и ориентировке на них – и в балладах Мицкевича («Свитезянка» и упыри), и в «Тренах» Кохановского, и у Броневского «Ясеневый гроб», и Мацей Борына весь 2-й том «Мужиков» Реймонта лежит умирающий, как органный пункт на Смерти; и в «Березняке» Ивашкевича могилы жены и брата – при усадьбе; и современный прозаик Мысливский пишет «Камень на камень», где строится – СКЛЕП.

Но отсюда и Польский Эрос: у Марыси в «Свадьбе» два возлюбленных: живой муж Войтек и умерший жених Призрак.

Эрос русской женщины – иной: ей, Матери-сырой земле, тоже нужно два мужика: хмельной, разгульный Народ-Светер и Государство-Кесарь, закон-аппарат. Онегин и Гремин, Обломов и Штольц, Вронский и Каренин и т. д. И еще – поэзия разлук, коей препоясана русская земля: происходит перекос вертикали Эроса – на ширь-даль-горизонталь… чтобы любовь и песня прокатывались по всему необъятному пространству и его единили…

В польском Эросе она – наверху (а не внизу, как Мать-сыра). И у Гоголя-Яновского, кто, на мой взгляд, Конрад Валленрод польства в русской литературе (разъел пушкинскую цельность критическим и сатирическим направлением), Ведьма наяривается сверху на Хому Брута.

Глубинная амбиция поляка – соперничество с Христом: заменить его собой, Польским народом, на коленях у Пьеты (=Пенькны Мадонны). Жертвенность, мессианизм Товянского и Мицкевича.

Разберемся меж персонажами Эроса: Отец, Мать, Сын, Жена… В одних странах разворачивается Эдипов комплекс: Сын убивает Отца и женится на Матери (Эллада, Европа Западная так). На Востоке и в России – то, что я назвал «Рустамов комплекс»: Отец убивает Сына (Рустам – Сына своего Сохраба, Илья Муромец – Сокольника, Иван Грозный, Петр Первый и Тарас Бульба – сыновей своих) и, в варианте, женится на Снохе (у Максима Горького Эрос Артамоновых – снохаческий). В Америке – Орестов комплекс: «матереубийство»; переселенцы покидают Мать – родину Старого света, а новую землю не как Мать, не как Природину, а как пассивный материал-сырье для труда ощущают, без священного отношения…

А в Польше как с этими ипостасями?..

Отец оттеснен – в ничтожность: и король безгласен при «либерум вето»; и в литературе Отец – слабый персонаж (в «Границе» Налковской – разоблачение отцов). В «Дзядах» (не Отец, а Отец Отца тут сакрален – Дед) мятеж Сына на Отца-Бога: его поливает. А почему? Потому что сам так страдал, как другой сын Бога – Христос; и чуть ли не превзошел… Потому-то Папа тогдашний как еретические воспринял книги Мицкевича «Польский пилигрим» и «Книги народа польского»: как покушение заместить Христа Польским народом – в любви Матери Божией… Так что в Польше ревность Сына-Брата – к Брату (и в «Березняке» Ивашкевича): кто кого пережертвит, «Ромулов комплекс» (не скажу: «Каинов»…). Горизонтальное соперничество (однопоколенники: Соплица и Горешка), а не вертикальное…

Еще посравним с другими моделями.

Шар и Круг, столь совершенные в эллинстве, отвергаются Мицкевичем: лимоны Италии – мертвенные шары из золота (в «Тадеуше»); и «прусский король начертал КРУГ и сказал: «вот Бог новый» (в «Польском пилигриме»). Также и квадрат и куб германства – отвратная для польской эстетики фигура; и орнаменты преобладают тут лиственные, а не геометрические.

Чужд и Итальянский Космос атома-камня-индивида в сияющей пустоте. Ближе французская milieu – среда, значащая полнота: тут тоже из четырех стихий не крайние – земля и огонь, а посреднические – вода и воздух – значащи; также и носовые звуки, и роль женщины. Но нет в Польше симметрии и баланса, а вспыльчивость: прорвать облегание рывком – таков ритм тут: всполох!

Также и русские символы здесь оспариваются: если у нас Свет («белый свет»), то тут Цвет почтеннее, радуга – Ядвига! А Путь-Дорога тоже в минусе: в Польше вертикаль важнее горизонтали, и этим ближе к германству. «Дорога в Россию» Мицкевича – ужас, кошмар бесконечности и белизны. И у Марии Павликовской-Ясножевской «Придорожная Верба» (Wierzba przydrożna) – при дороге = при чуждом себе месте, отвернута от нее руками – вверх! У нас Гоголь-Яновский, кто чуток к тому, чего в Польше нет, по контрасту восславил и Бесконечный простор, и Дорогу (Русь-тройка). И внес идею «мертвых душ» – как живых…

Чуждо и германское древо готическое – ель, кипарис: как он, чопорный, в сравнении с березой, в «Пане Тадеуше» отвергнут!

Теперь начнем пробираться к Польскому Логосу, т. е. складу мышления и важным в нем категориям.

В польских образах Пространства и Времени вот что замечаем. «Для выражения места в русском языке употребляются наречия “где”, “там”, “здесь”, “нигде”, “везде” и др., а для выражения направления в сторону предмета (с глаголами движения) – “куда”, “туда”, “сюда”, “никуда” и др. В польском языке такого различия нет. В обоих случаях употребляются одни и те же наречия»[17]. Но это значит, что не так важны и проработаны тут в понятии пространственные векторы и страны света, что, напротив, так важно в ориентированном на горизонталь (даль-ширь) мира Русском Космосе. Большая аморфность внешнего Пространства – ибо оно стянуто внутрь, ко мне, при-сут-ствует здесь и теперь, как и во Времени: Прошлое и Будущее стянуто ко мне, в сие существование. И потому оно так пышно и насыщенно цветуще – как Липа! Так ощущается текущая жизнь человека.

А Время?… Акценты в нем выдает язык: «почему» здесь – dlaczego (= для чего) и «потому» – dlatego (= для того), то есть взгляд не назад, в причину, происхождение вещи, в прошлое (как в германстве), но ближе к французскому подходу спереди, из цели («почему» – pour-quoi – то же самое «для чего»), к чему вещь?.. Финализм и предопределение, характерные для многих французских мыслителей, перекликаются с польским мессианизмом…

Но еще точнее: любит поляк рассуждать так: «Ах, если бы тогда все произошло иначе?!» – под Рацлавицами в 1794-м, или в Варшаве в 1831-м… То есть, по модусу, так сказать, future in the past – возможного иного будущего в прошедшем…

Из трех точек: причина (прошлое), центр (настоящее), цель (будущее) здесь привилегированнее центр, где сердце(вина) бытия. Об этом говорит и фиксированное ударение на предпоследнем слоге – в центре слова обычно; и амфибрахий – польская стопа в шаге на 3 (мазурка, полонез…).

Поляку важно: как себя вести в миг настоящего времени и как выглядеть (а не победа): умирать красиво (и Броневский «Смерть революционера», и Пушкин в письме к Вяземскому 1 июня 1831 г. о декоративно-рыцарской смерти польского командующего Скрженецкого и всей свиты с ним, с гимном «Еще Польска не згинела» на устах).

Мицкевич в своих лекциях о славянских литературах, сравнивая Горация и Кохановского, отмечает у первого горловой голос и вдохновение, идущее от головы, а у второго – голос грудной и из глубины сердца. Тут топография важна: Рим = Голова, и головное, капитолийское вдохновение у Горация: рассудок и мера. Польша – грудь, сердце… Значит, идея «головного» и «начальства» здесь отступает в ценности перед принципом Центра, где сердце. (То же и в фонетике: «о» носовое съедает «а» = высь и «у» = глубь.) А грудь – полость влаго-воздуха, обитель легких. Так соответствие устанавливается между Космосом (водо-воз-дух) и Антропосом (грудь), и Психеей (сердце), и Логосом (центр, настоящее). Также и в Социуме польском: важна срединная фигура шляхтича, который психикой – дворянин, магнат, а бытом – мужик, однодворец. Во времена Мицкевича 18 % населения – шляхта… Значит, чувство личного достоинства: Я сам! я пан! – демократично в Польше, массово. Об этом же вежливая форма тут – на 3-е лицо (как и в атомарно-дискретном италианстве – Lei): pan, panstwo, pani есть акт объективизации, создание дистанции между индивидами – против их фамильярного соприкасания в «ты» и утопления во множественности «Вы» и «Мы». Учтивость, уважение к отдельности и самости другого. Неслиянность «Я» и «He-Я», индивида и Целого. Если Рок России – Единое, нечленораздельность, то Рок Польши – множественность, неслиянность… Отсюда – отсутствие эпоса; вместо него лиро-эпический жанр баллады, а также емкость здесь малой формы: фрашки Кохановского, мазурки Шопена: каждая – микрокосмос…