Георгий Егоров – Когда на погоны капает дождь (страница 8)

Мы с Андрюхой загрузили беглеца в автомобиль и стали ждать. Через несколько минут Соболев вышел и, словно между делом, сообщил:

– В доме ещё один труп. Женский. Вы, ребята, доставьте задержанного в дежурку, а я тут задержусь.

Мы всё сделали как положено, потом сменились – смена подошла к концу. Железнов дремал на лавке в обезьяннике, словно ничего и не было. А СОГ, между прочим, с места второго трупа так и не уехал – видимо, составляют летопись событий.

На следующий день, когда мы заступали в ночь, я узнал, что Соболев раскрыл двойное убийство, а Железнов дал признательные. На вечернем разводе замкомроты Роман Соц вывел меня из строя и при всех в голос похвалил. Говорит, Соболев сам к Кожемякину заходил, поблагодарил за участие и пообещал в рапорте указать, что раскрытие совместное. Кожемякин, по слухам, сиял, как утюг на параде.

Вот с таких вот бодрых и слегка ржачных новостей и началось наше новое ночное дежурство.

ГЛАВА 8 «НАРКОТИКИ – ЭТО ЗЛО»

Не вижу смысла вновь распространяться о регулярных «гостях» нашего города – гражданах ближнего и не очень зарубежья, доставляемых без регистрации. Без них ни одно дежурство не обходилось, и казалось, что без этой маленькой традиции мир бы просто пошёл под откос. Операции проходили не только возле метро, но и в формате настоящих выездных туров – на рынки, стройки и прочие злачные места, где собиралось интернациональное братство. Самым жирным куском в этом пироге всегда оставалось общежитие, где обитали наши многонациональные подопечные. Там, можно сказать, мы «делали план», как в мясном отделе: доставили – оформили – пошли дальше служить родине и охранять покой Санкт-Петербурга.

Где-то в районе одиннадцати вечера, когда город уже начинал потихоньку засыпать под завывания "Русского радио", дежурный отправил нас на вызов. Повод был традиционно бытовой, как «майонез к оливье»: из квартиры доносилась громкая музыка, которая в очередной раз доводила соседей до нервных судорог. Подходить самостоятельно они не рискнули – репутация у той квартиры была такая, что даже домовой к ней без понятых не заглядывал. Там ежедневно шли вечеринки в формате «громко, плохо, бессмысленно». День недели, как вы понимаете, значения не имел – шум и угар были круглосуточные.

Подойдя к двери, мы с Ковырзиным сразу убедились: музыка и правда орала так, что соседский кот, судя по всему, переехал жить к бабушке в Псков. Я нажал на дверной звонок, параллельно начал выбивать чечётку по двери кулаком, надеясь, что либо нас услышат, либо полотно само рухнет от давления ритма. Ответа не последовало, но дверь вдруг с предательским скрипом поддалась. Момент был напряжённый: за спиной Ковырзин, как в фильме с Ван Даммом, передёрнул затвор табельного пистолета, а я, стараясь не дышать, вошёл в квартиру.

Внутри нас встретила картина, достойная репортажа с другого мира: на полу, на диванах и в креслах сидели парни и девушки в позах буддийских монахов, только без просветления. Они спали. Причём спали не просто крепко – они ушли в такие астральные дали, что Станиславский бы не поверил.

Такая же обстановка царила и на кухне: будто не вечеринка, а погром в отделении йоги. Я подошёл к музыкальному центру и, не выдержав, выключил его к едрене фене. Аппарат сопротивлялся, но сдался. Музыка сдохла, а у меня в ушах всё ещё продолжало звенеть. Я попробовал растормошить хоть кого-нибудь из спящих – но реакции не последовало. Они продолжали дремать, словно были участниками эксперимента по замедлению биологических процессов.

– Дымов, глянь сюда, – позвал Ковырзин и указал на ванную комнату. В ванне, свернувшись в позе эмбриона, мирно покоился голый парень. Судя по всему, он сначала мылся, потом спустил воду и уже без воды отправился на край света.

Но Ковырзин не зря ел свой хлеб – его глаз сразу зацепился за синюшность кожи с одной стороны и мертвенно-белый оттенок с другой. Типичное трупное явление, которое невозможно спутать ни с чем, кроме очень плохого солярия. Я подошёл, взял его за запястье, проверил сгиб локтя – там чётко читались следы инъекций. Всё стало понятно без лишних слов. Я посмотрел на Андрюху, и одним движением головы дал понять: «Да, всё сходится. Вызывай СОГ».

Ковырзин кивнул, как человек, с которым случается это не впервые, и вышел на лестничную клетку, чтобы не орать в рацию на фоне наркоманского сна. А я тем временем начал проверять пульс у остальных, и тут началось самое весёлое. Точнее, не весёлое, а… нервно-угрожающее. У одного пульс был как у дохлого карася, у второго не было вообще, а третий лежал лицом вниз – и тоже, увы, финальный аккорд. Девица за столом и парень рядом с ней сидели, уткнувшись лицами в руки, словно уснули на лекции по химии, и оба, судя по всему, навсегда.

– Коктебель, ответьте три тройки, – сказал я в рацию, уже не скрывая тревоги.

– На связи Коктебель, – отозвался дежурный.

Почему именно Коктебель? Да кто его знает. Раз в три года позывные меняются, как шторы в мэрии. До этого был Арзамас, потом Яхрома, теперь вот Коктебель.

– Срочно направьте пару карет скорой на адрес. У пятерых – ноль пульса. У некоторых ещё теплится. В общем, быстро.

– Причина? – поинтересовался дежурный, видимо, желая услышать что-то необычное.

– Наркотики – зло, – ответил я философски. – Конец связи.

А дальше началось то, ради чего в кино обычно вставляют тревожную музыку и съёмку с дрона: одна за другой к дому начали прибывать машины скорой. Я, не выдержав этого торжества медицинской логистики, просто вышел покурить. Под шум сигнала и крики санитаров сигареты уходили одна за одной. Я стоял на лестнице, как вьетнамский ветеран, вернувшийся на место боя.

Приехали все, кто только мог: СОГ, участковый Антон Стоян – явно не в восторге от ночного пробуждения – и даже некий полковник, который оказался ночным ответственным по городу. Его лицо выражало всё: и сонливость, и раздражение, и желание притвориться дворником.

Когда всё немного улеглось, мы с Андрюхой, снявшись с адреса, доложили в дежурку и уехали по маршруту. После увиденного обедать не хотелось. И вообще – мир казался как-то особенно серым и липким. Иногда даже кофе не спасает, особенно если перед этим ты трогал за запястье пятерых покойников.

«ЖИВОДЕР»

И вот – снова выезд. Дежурный передал информацию с ноткой театральной тревоги: в одной из парадных консьержка обнаружила чужака. Причём не человека, а собаку. Бездомную. Четвероногая нарушительница якобы незаметно проскользнула в подъезд и теперь где-то скитается по этажам, путая ковры и нарушая хрупкий покой жилищного микромира.

Консьержка, судя по голосу, была на грани институционального нервного срыва. Её вселенская обязанность по охране вверенной ей территории дала трещину, а неизвестная собака, которую она не помнила «по личному делу», вызывала у неё такое беспокойство, будто это был не двор-терьер, а переодетый волк из сказки про Красную Шапочку. Ещё немного – и, мол, покусает кого-нибудь из жильцов, выйдет человек за хлебом, а там… клык в пятку.

Мы с Андрюхой подъехали к указанному дому. Всё шло как обычно – до того момента, пока из парадной не раздался звон битого стекла. Вслед за звоном что-то с глухим шлепком рухнуло на газон. Это «что-то» оказалось собакой. Маленькой, кудлатой, с ошарашенными глазами и жалким повизгиванием.

Окно, судя по всему, было на третьем этаже. Не раздумывая, я сорвался с места и рванул наверх, почти забыв про гравитацию и форму. Ковырзин остался внизу – возможно, просто не ожидал, что я, человек, обычно неспешный, вдруг включу режим олимпийского спринтера.

На лестничной клетке – стандартный погром: битое стекло, сквозняк и запах дешёвого алкоголя. Рядом со злополучным окном стоял мужчина в халате, согнутый и держал в руках кастрюлю. Образ был не то из сюрреалистической пьесы, не то из бытовой трагикомедии.

– Что тут произошло?! – рявкнул я, внутренне уже сжимаясь от предчувствия.

Мужик оказался пьян вусмерть. Язык у него заплетался, а взгляд плыл в каком-то далёком океане.

– Да я… покурить вышел… А на моём месте собака сидит.

– Ну и что ты сделал? – голос мой сорвался на крик, в горле запершило от ярости. В такие моменты мне становилось особенно плохо – когда кто-то трогал беззащитных. Животных я любил сильнее, чем многих людей. А вот живодёров… живодёров я даже за людей не считал.

– Ну… – заплетающимся языком продолжал он. – Я подошёл, а она… зарычала. Ну я пошёл домой… набрал кипятку… и, типа… шлёп её. Она, дура, не вниз побежала, а в окно…

Дальше – вспышка. Вспоминаю не всё, но по щеке вдруг прилетело.

– Очнись, твою мать, Дымов! – голос Ковырзина ворвался, как спасательный круг.

Оказалось, я немного… перестарался. Мужик уже лежал на полу. На голове – его же кастрюля. Видимо, отдала ему должное. Подняв эту металлическую корону, я увидел его лицо. Или то, что от него осталось: каша из носа, крови и синяков. Видимо, я сломал ему нос и потом – уже на автомате – бил по месту, не уточняя диагноз.

– Андрей… – прошептал я срывающимся голосом. – Он плеснул на собаку кипятком. Из-за него она выпрыгнула из окна…

Я держался, но ком в горле распирал. Ковырзин, не говоря ни слова, достал наручники, застегнул их на пострадавшем, связался с дежурной частью и вызвал участкового – оформлять материал по факту жестокого обращения с животными. Параллельно вызвали ещё один наряд ППС – передать им клиента, пусть греет скамейку в отделении.