Георгий Егоров – Аномалия, рожденная смертью (страница 2)

Проснулся он не от звука – от света. Комната была уже залита мягким утренним сиянием. Через неплотно занавешенное окно пробивались полосы солнечного света, ложились на простыню, как невидимые пальцы.

Где-то рядом кто-то разговаривал – негромко, деловито, с короткими репликами, будто обсуждали что-то важное, но уже привычное. Фёдор медленно повернул голову в сторону голосов.

У изножья кровати стоял доктор Константин, с папкой подмышкой, и что-то тихо говорил женщине в белом халате. Медсестра была незнакомой – пожилая, с глубокими морщинами на щеках и аккуратно собранными в пучок серебристыми волосами. В её движениях чувствовалась усталость, выученная за годы, но и что-то очень точное – как у человека, который знает: здесь всё должно быть под контролем.

«ДИАГНОЗ, КОТОРОГО НЕТ»

– Медсестра, что дежурила ночью… сказала, у тебя был приступ, – начал Константин, опускаясь на стул рядом с тумбочкой. Стул ещё хранил тепло – всю ночь на нём просидела Катя.

Фёдор сразу поднял голову:

– Катя… А где она?

Константин бросил на него короткий взгляд:

– Смену сдала. Ушла домой. Её не будет ближайшие три дня.

Фёдор отвёл глаза, будто услышал что-то неприятное. Но доктор уже продолжал, открыв папку и листая страницы:

– Расскажи. Что произошло ночью?

– Я проснулся… от боли. Сильной, – тихо начал Фёдор, глядя в свои ладони. – В кистях, в запястьях… Как будто кто-то выворачивал мне суставы. Так больно, что не закричал – только дышал часто, прерывисто. Потом пришла медсестра, поставила укол. Боль ушла… но на её месте появилась тяжесть. Адская. Как будто руки не мои, а чугунные.

Константин сразу склонился ближе, изучая его кисти – опухшие, напряжённые, будто налитые свинцом.

– Сейчас болят?

– Нет, – ответил Фёдор. – Вообще не болят. Только я их почти не чувствую. Тяжесть такая… как будто вместо рук у меня гири. Чтобы поднять руку – нужно всё тело напрягать.

Доктор хмыкнул, прищурился, и, не говоря ни слова, записал что-то в графе "жалобы" на распечатке.

– Понимаешь, – начал он, уже не поднимая взгляда, – когда мозг остаётся без кислорода… происходят вещи, которые нам до конца не понятны. У тебя была клиническая смерть. Дыхание восстановилось, да… но сознание не вернулось сразу. Ты провалился в кому. Глубокую. А из неё возвращаются не все. Много таких – внешне живы: сердце бьётся, лёгкие дышат, а мозг… тишина. Только рефлексы.

Он замолчал на секунду, взглянул на Фёдора внимательно.

– Иногда, после такого, сознание возвращается, но не совсем так, как прежде. Оно… иное. Сдвинутое. Отражающее. И именно в такие моменты – может всплыть то, чего раньше в человеке не было. Или было скрыто.

Фёдор слушал молча. В его лице появилось напряжение, но не от страха – от внимательности, от попытки понять себя самого.

– Подними руку, – неожиданно сказал Константин. – Вытяни вперёд. Задержи. Посмотрим.

Он сам подался вперёд, словно заранее зная: придётся ловить.

Фёдор напрягся. Поднял руку. Медленно, с усилием. Словно по невидимой лестнице поднимал кирпич. На секунду она застыла в воздухе. Ещё секунда – и она обмякла, соскользнула вниз, упала на колени.

– Сжимаешь и разжимаешь нормально? – спросил доктор.

Фёдор попробовал. Кисть двигалась. Пальцы слушались, словно всё в порядке.

– Никакой боли. Просто – тяжесть, – подтвердил он.

– Не типично… – пробормотал Константин. – Очень нетипично.

Он отложил папку, встал. В его лице появилось то же выражение, с каким шахматист делает ход, который сам не понимает до конца, но чувствует: он может быть решающим.

– Я назначу тебе дополнительное обследование. УЗИ, повторно кровь, и кое-что ещё. Мы не выпишем тебя раньше, чем через неделю. И, Фёдор… – он сделал паузу. – Не пытайся быть сильнее этой тяжести. Её надо понять, а не преодолеть.

Он повернулся к двери.

– Это не просто симптом. Это – язык. Тело с тобой говорит. Постарайся слушать. И вышел.

А Фёдор остался сидеть, глядя на свои руки. Гири. Или… нечто другое. То, что только-только начало просыпаться.

Уходя из палаты, доктор Константин краем уха ещё слышал, как родители Фёдора перешептывались у кровати сына, – вполголоса, с облегчением. А у него в голове уже крутился диагноз. Всё складывалось слишком правильно… и в то же время – неправильно.

Полиартрит. Да. Воспаление нескольких суставов одновременно. Казалось бы – нет ничего проще. Но – слишком много «но».

Константин вернулся к себе в кабинет, опустился в кресло, откинулся и тяжело выдохнул. На столе, словно насмешка, лежала папка с анализами пациента: безупречные показатели крови, ни одного маркера воспаления. Ни покраснений, ни отёков, ни лихорадки. Он снова перелистал распечатки – снимки, УЗИ, заключения специалистов.

– Чёрт, – пробормотал он, постукивая ручкой по столу, – всё указывает на полиартрит. Но это… не он.

Он задумался. Было в этом что-то странное – ощущение, что обычные правила не работают. Как будто диагноз лежит за пределами медицины. Решено – нужен совет старшего.

Главврач. Им был человек-легенда: профессор Яков Аркадьевич, старик с внешностью библиотечного завхоза, но с умом, как скальпель – точным и проникающим. Он давно должен был быть на пенсии, но весь персонал знал: пока он жив, это его территория, его крепость. И к нему, как к оракулу, шли с самыми сложными случаями.

– Разрешите? – заглянув в кабинет, спросил Константин, держа в руке папку с анализами.

– Заходи, Костя. Садись, – ответил Яков Аркадьевич, продолжая разговаривать по телефону. Его голос был мягким, но с хрипотцой – как у дикторов 70-х. Он закончил разговор, отложил трубку и развернулся к молодому врачу. – Слушаю.

Константин начал рассказывать. Он говорил быстро, с запалом, и чем дальше, тем больше глаза старика наполнялись тем самым блеском – азартом исследователя, предвкушающего разгадку.

– Хм… – промычал Яков Аркадьевич, поднимаясь. – Сейчас, подожди…

Он направился к своему книжному стеллажу – настоящей сокровищнице. Корешки книг были потёрты, страницы кое-где вываливались, на полках стоял густой запах старой бумаги и кофе.

– Где же ты… – бормотал он, пробегая пальцами по рядам. – Ага! А вот и ты!

Он вытащил из ряда книгу с потемневшей обложкой. «Аутогенная тренировка», старая ещё советская печать. Открыл нужную главу и стал быстро перелистывать страницы, скользя взглядом по абзацам.

– Вот! «Слушай», —сказал он, прочищая голос:

«Способность вызывать у себя чувство тяжести в мышцах рук, ног и всего тела является важнейшим элементом аутогенной тренировки. Глубокое расслабление скелетной мускулатуры способствует снижению уровня сознательного контроля и способствует вхождению в состояние аутогенного погружения…» Он захлопнул книгу.

– Твой пациент… его мозг сам, без внешней команды, активировал аутотренинг. Без практики. Без подготовки. Как рефлекс. Такое бывает – крайне редко, при пограничных состояниях. А у него была остановка сердца, не так ли?

– Да, – кивнул Константин. – Почти четыре минуты без дыхания.

– Вот и всё. Четыре минуты, и мозг перезагрузился. Что-то перескочило. Сбой в системе. Или наоборот – выход за её пределы.

Старик подошёл к окну, открыл форточку, закурил – впервые за долгое время. Константин знал: Яков Аркадьевич курил только тогда, когда был действительно взволнован. И сейчас он был именно таким.

– Это не полиартрит. Это – автоген. Инстинктивный, неуправляемый. Я видел такое только один раз. В 83-м. Мальчишка из Владивостока. Но у него это прошло. А у твоего пациента – усиливается. Надо наблюдать.

Он затянулся и снова посмотрел на врача.

– А тяжесть только в руках?

– Только. Раньше были боли, он стонал. Сейчас – просто ощущение, будто налиты свинцом. Но не опухают, не краснеют.

– Прелесть какая… – пробормотал старик, стряхнув пепел в кофейную чашку. – Это не патология, Костя. Это… инструмент. Дар. Энергия тела скапливается в руках. Руки становятся аккумулятором силы. Пока – хаотичной. Но если научится контролировать… это будет феноменально.

– И что дальше?

– Через пару дней посмотрю его лично. А ты – наблюдай. И ни слова никому. Я хочу это описать. Для книги. Это редчайший случай.

Прошло три дня. Константин шёл по коридору, задумчиво глядя в пол. Мимо проходили пациенты, пахло хлоркой и дешёвыми дезодорантами. Заглянув в палату Фёдора, он увидел, как тот, босиком и растрёпанный, сидит на подоконнике и шепчется с родителями. Рядом – Катя, та самая медсестра, из-за которой Фёдор по-прежнему сбегал из палаты.

– Ну вот, опять на подоконнике сидишь? – сказал доктор с лёгкой улыбкой. – У тебя вообще-то режим. К субботе, может, выпишем.

– Я больше не чувствую тяжести, – пожал плечами Фёдор. – Всё прошло. Даже таблетки больше не дают.

– Отлично. Но это не значит, что ты здоров. Значит, затишье.

В день выписки в палату заглянул Яков Аркадьевич. Он был в хорошем настроении, шутил, рассказывал байки из ординатуры, подмигивал маме Фёдора.

Он сел рядом с юношей, взял его за руку.

– Налиты?