Георгий Егоров – Аномалия, рожденная смертью (страница 13)

Тренер кивнул.

– Ясно.

Фёдор вышел из ванной. Молча. Уже в спортивной форме, с рюкзаком за плечами. Спокойствие буддийского монаха. Но в глазах – как у тигра перед прыжком.

– Пара, – скомандовал Стас. – Пошли.

Холл гостиницы. В воздухе – запах дешёвого кофе и дорогих духов.

Фёдор шёл ровно, чуть впереди Кузи. Стас смотрел по сторонам, будто ловил радиопомехи. Спокойно. Словно не идёт пацана спасать, а на завтраки выходит.

У стойки регистрации Евгений Сергеевич задержался на секунду, чтобы отдать ключ. Этой секунды хватило.

– Эй, парень! – шагнул к Фёдору один из троих в кожанках.

Губы у него были тонкие, нос сломанный, как у боксёра без титула. Но глаза – голодные, хищные.

Кузя резко шагнул вперёд и встал стеной. Передернул затвор автомата и направил на нападавшего.

– Отдай его, мусор, – процедил тот. – По-хорошему.

Кузя молча ударил прикладом автомата в солнечное. Парень согнулся, хрипя, и рухнул на одно колено. Остальные полезли в карманы.

– Стоять, ублюдки! – рявкнул Стас, уже направив дуло в сторону приближающихся.

Гости в холле резко осели. Кто сел, кто залёг за диваном. Женщина вскрикнула. Кто-то – засмеялся от шока. Фёдор просто шёл. Дальше. Прямо. Без оглядки.

– Ты за это ответишь, мусорок! – выкрикнул один из тех, что остались стоять, но это было уже в спину.

На улице ждал «уазик». За рулём сидел лейтенант, жующий семечки и слушающий "Чайф". Словно это не спецоперация, а рыбалка. Автоматы легли вдоль пола, и как только все расселись, машина тронулась.

Фёдор смотрел в окно. Позади – гостиница, кожанки, угрозы. Впереди – бой. Тот самый. Где либо всё, либо ничего.

Позади на хвосте ехал микроавтобус с командой. Рядом с ним – чёрный внедорожник. За тонированными окнами – люди Рамиля. Они уже не пытались остановить – просто ехали следом. Как тени, что ждут, пока герой оступится.

Институт. Огромное серое здание. Свет заливает ступени, как сцена. Люди у входа, флаги, таблички, бойцы в форме – всё как в кино.

Кузя и Стас выскочили первыми. Дали отмашку. Фёдор – внутрь.

Двери захлопнулись.

Внедорожник остался снаружи. В нём зазвонил старый мобильник – кирпич.

– Алё, Рамиль? Кондрат говорит. Школьник появился. В институте. Да, охраняют. С автоматами.

Понял. Ждём.

Трубку спрятал под куртку. Глаза сузились.

– Босс приказал ждать, – сказал он тихо.

Машина замерла, как зверь в засаде.

Фёдор сидел в раздевалке. Кулаки уже в бинтах. Спина – к стене. Сердце стучало ровно, будто отмеряло секунды. Тренер рядом, лицо жёсткое, взгляд – в пол.

– Тебе надо только выйти, – сказал он. – Остальное ты знаешь.

Фёдор кивнул. Он не просто знал.

Он был готов.

И если даже его ждала тьма – он вышибет ей зубы.

«МУХА»

Павел Мухин родился на окраине Хабаровска, в районе, который еще с советских времен считался неблагополучным. Его детство сложно назвать светлым: отец, работяга, погиб на стройке, когда Мухе было всего десять. После его смерти мать медленно, но верно сползала в бездну. Сперва казалось – просто грустит, тоскует. Потом начали появляться бутылки на кухне, запах перегара, странные личности в коридоре, сигаретный дым в комнатах, грязная посуда, закрытые шторы даже днем. Всё превратилось в болото, где подросток Павел жил, как солдат в тылу врага. Каждый день – борьба за выживание.

Он рано понял, что в этом мире на себя можно положиться чаще, чем на кого-либо другого. Школа его не держала – дрался, плевал на авторитеты, прогуливал, хамил. В дворовой иерархии занял место быстро: у него был сильный удар, острый язык и то, что в блатном мире зовётся «порох в пороховницах». Он не боялся крови, а главное – не боялся проигрывать. Даже если выходил один против троих – бился до последнего.

Когда ему исполнилось пятнадцать, он окончательно ушёл из дома. Спал на чердаках, в подвалах, иногда у приятелей. Днём зависал на рынке или у вокзала, где можно было подработать или подрезать что-то с ларьков. К этому времени за ним закрепилось прозвище – Муха. Маленький, юркий, непредсказуемый. Но с каждым годом он обрастал массой и становился не таким уж и «мелким». Скорее – уже МУХА с заглавных, зловещих букв, как его шептали уважаемые люди, чьих женщин он увёл или кого разувал на бабки с жёсткой подачей.

К шестнадцати он уже держал свою «движуху» – небольшую, но сплочённую бригаду из восьми парней, каждый из которых готов был за него загрызть. Сначала крышевали киоски, потом начали заезжать на рыночных торговцев. Сперва осторожно – охрану отодвинуть, палатку перевернуть, дать понять, что можно работать спокойно, но через нас. Деньги шли. А с деньгами пришёл кайф: куртки «бомберы», кроссовки Reebok, цепи, музыка из кассетников и бабки – настоящие, не те, что с рыночной сдачи.

Но у денег один голос – громкий.

Их услышали те, кто постарше, посерьёзнее. Приехали ребята с центра города. Разговор был жёсткий. Поставили ультиматум: либо под "крышей" их клана, либо в землю. Муха выслушал, улыбнулся и на следующий день поставил одного из их «гонцов» на колени, засунув в рот его же «травмат». После этого разговоры с ним вели иначе. Он получил доступ к верхушке. Его начали замечать. А в уличных кругах – бояться.

Тогда-то он и начал задумываться о расширении. Под боком – Китай, граница, шальные деньги на транзите. У Мухи была голова. Он умел не только драться, но и считать. Через общих знакомых вышел на парней с Благовещенска, а те – на китайцев. Первый груз – спортивные костюмы, кроссовки, вся эта «фирма» на лоха. Потом пошли часы, "сигареты под брендом", а там и посерьёзнее пошло: палёная водка, химия, кое-где даже оружие. Канал работал как часы. Деньги текли рекой.

Он купил квартиру в центре, в доме, где жили раньше только партийные. Обставил по последней моде: итальянская мебель, видик с пультом. Машина – новенькая «девятка», потом и иномарка. Девки липли. Авторитеты – за руку здоровались. Все шли к нему с вопросами. Город знал – появился Муха, и он держит слово. Если пообещал – будет. Если предупредил – жди. Нарушил – хоронят.

Но 90-е не прощают расслабленных.

В один из октябрьских вечеров, когда город затянула промозглая слякоть, Павел получил звонок. Горела квартира на старом адресе. Та самая, где он родился. Где жила мать. Уже бывшая. В морге опознали троих – мать и двух её «дружков». Трупы обгорели так, что определить, кто есть кто, никто не решился. Муха стоял на холодном асфальте у морга, закуривая одну за другой. Он не плакал. Он просто не чувствовал.

Через неделю на него обрушился второй удар. Новое руководство в управлении внутренних дел начало зачистку города. Сперва взяли пару его мелких бойцов, потом – человека, отвечавшего за товар на границе. Через две недели накрыли весь груз. Сотни коробок, вся цепочка. Кто-то из своих слил. Слабые начали говорить. Не вывозили допросы, сидели сутками в кабинетах с лампой в глаза и криками: «Колись!». Муху сдали. Полностью.

Он пытался уйти. В ночь, на своей Toyota, на запасном паспорте. Но ментам было известно всё – номера, маршруты, выезды. Прямо на блокпосту у выезда из города его скрутили, положили лицом в снег, повязали и отвезли в отдел.

Следак был матерый. Ни угроз, ни давления – всё с холодной вежливостью. «Ты взрослый, Павел Игнатьевич. Мы тоже. Десятка. По совокупности. А может и больше. Подумаешь – облегчим». Муха молчал. Молчал на всех допросах. Ни слова, даже когда следователь кричал: «Ты думаешь, тебя кто-то вытащит? Про тебя все забыли, Муха!». И был прав. В СИЗО он был один.

Без передач, без писем, без поддержки. Кто-то исчез. Кто-то «не знал», кто-то «не при делах». За год до суда он стал тенью. Выживал. Кормился с общего котла. Иногда – даже драки за ложку каши. Суд был быстрый. Толстая судья, уставшая от жизни, прочитала приговор монотонным голосом: «Десять лет строгого режима». Павел кивнул. Даже не удивился.

Этап был тяжёлый – Хабаровск–Магадан. Четыре дня. В холоде, с криками, с цепями на ногах. Ворота колонии скрипнули, и он вошёл в новый мир.

Зона – не улица. Тут другие законы.

И именно там он встретил Костыля – авторитетного зека, которому тогда уже прочили "корону". Старше, умнее, опытнее. Увидел в Мухе не просто бойца – верного. Взял его под своё крыло. Вместе они пережили многое: драки с охраной, «шмоны», подставы, голодовки, предательства. Были на грани – когда воров сжигали кипятком и вывозили в мешках. Но выжили. Костыль стал «вором в законе» – официально, при коронации от уважаемых. Муха стал его тенью, его «правой рукой». И никто на зоне не смел даже посмотреть на него криво.

А потом пришла весть: Костыль – на освобождение через пару лет. Было решено – Муха выйдет первым. Подготовит город, расчистит путь. Вернёт позиции. Окажет прием. И Павел вернулся в Хабаровск.

Тут его уже ждали.

Гостиница, девки, водка, баня. Старые друзья – постаревшие, потертые. Но с уважением. И новые – те, кто только поднимался. Среди них был Рамиль – молодой, жёсткий, быстрый. Напоминал Мухе себя – тот же взгляд, тот же холод в голосе. Павел завел досье на всех – имена, слабости, связи, компромат. Всех выучил. Всех просчитал. Он уже не был Мухой, юрким гопником с ножом. Он стал Гроссмейстером. Человеком, который играл в долгую.

Когда Костыль вышел, город уже лежал под ним.