Георгий Демидов – Оранжевый абажур : Три повести о тридцать седьмом (страница 46)
Можно ли получить температуру ниже абсолютного нуля? Трубников невольно улыбнулся. Вопрос был прямо по его специальности. Когда люди полетят на Луну? Правда ли, что Земля в середине состоит из чистой платины? Можно ли и в самом деле сделаться невидимым, как герой уэльсовского романа?
Объяснения по этому вопросу Костя старался понять по возможности глубже. Разочарованно хмурился и кусал губы — ему очень не хотелось верить в отрицательный ответ.
Приключенческой и фантастической литературой Костя зачитывался давно и нередко во вред школьным занятиям. Но с жанром фантастики в те времена дело обстояло вообще плохо. Жюльверновские произведения устарели, а хороших новых почти не было. Зато немало было издано плохих, способных только засорить мозги подросткам. Пробовал он читать и научно-популярные книжки. Но делал это беспорядочно, редко дочитывал их до конца и многого не понимал. В голове у него образовался порядочный сумбур.
Алексей Дмитриевич с несвойственным ему терпением пытался теперь привести в некоторый порядок хаотические Костины представления. Пояснения приходилось делать с большими отступлениями, приспосабливаясь к пониманию аудитории, которая состояла не из одного только Фролова. Лекции Трубникова слушали еще молодой учитель и бывший кавалерист.
Возможно, что главной причиной симпатии необщительного ученого к мальчику были те качества Костиного характера, которые напоминали Трубникову характер его жены. Та же непосредственность и трогательная доверчивость, которые привели когда-то к быстрому сближению Алексея Дмитриевича с Ириной. Строгий, а нередко и резкий с людьми Трубников терпеливо слушал наивные рассказы подростка. Большое место в этих рассказах занимало описание подвигов его отца. Многие из них были, вероятно, сильно преувеличены восторженным воображением сына. Костя часто занимался неуемным и беспочвенным фантазированием. Изобретал давно уже изобретенные писателями-фантастами экраны, освобождающие предметы от силы земного тяготения, упорно возвращался к излюбленной идее — придать тканям человеческого организма абсолютную прозрачность. Целью всех этих размышлений, тайно поведал он своему другу, является изобретение надежного средства побега из далекого лагеря, в который его скоро зашлют.
Когда же Трубников с прозаической трезвостью доказал изобретателю полную абсурдность его идей, прожектёр тяжело вздохнул и решил заняться чем-нибудь попроще. Однажды он изложил проект воздушного шара типа монгольфьеровского, сшитого из оленьих шкур. Тоже, конечно, на предмет побега из будущих мест заключения. А как-то, понизив голос до шепота и наклонившись к самому уху Алексея Дмитриевича, Костя сказал:
— А я и в новые показания для энкавэдэшников сюрпризик заложил!
Трубников взглянул на своего юного приятеля неодобрительно.
— Что это за мальчишество, Костя? Ты глупо дразнишь своих судей и только даешь им повод увеличивать тебе срок!
Костя обиженно насупился. Никакое это не мальчишество! Он даже не собирается сообщать суду, что скрыто в его новой филькиной грамоте. Заявление об этом он сделает потом, когда ему очень уж надоест там, в далеком лагере. Это вызовет новое доследование, для которого его опять привезут в родной город. По крайней мере, в одну из его тюрем, и он будет знать, что где-то рядом находятся знакомые улицы, стоит дом, в котором он родился и жил с родителями и сестренкой. Его бывшая школа
Алексей Дмитриевич должен был выждать, пока отступит сжавший горло комок, делая вид, что обдумывает новые Костины планы.
— Следователи к твоим писаниям относятся, конечно, настороженно, и уже сейчас смогут расшифровать эту твою… анаграмму…
Нет, Костя этого не боялся. Куда им! Второй его следователь крутил им написанное на все лады. И из первых букв строчек пытался слова составлять, и из последних. Даже кверху ногами бумагу держал. Но так и не допер. А буквы-то надо брать с начала каждой нечетной строки и с конца третьего слова каждой четной, и тогда получится фраза, которая написана на длинном полотнище, украшающем фасад Костиной школы. Мальчик оглянулся на занятых разговорами соседей и прошептал, почти касаясь губами ушной раковины Трубникова: «Спасибо товарищу Сталину за счастливое детство».
Затея мальчишки была серьезнее, чем можно было предполагать. Главной побудительной причиной всего этого опасного фокусничества оставалась его склонность к эффектам. Алексей Дмитриевич пытался внушить подростку, что платить за подобные эффекты новым сроком заключения просто безрассудно. Но Костя плохо понимал разницу в больших отрезках времени. Тюремные сроки в пять, десять или двадцать пять лет казались ему одинаково бесконечными, а следовательно, и безразличными.
Трубников ловил себя на том, что и сам относится к длительности срока, который ему неизбежно будет вынесен, с каменным равнодушием. Он старался объяснить себе это равнодушие концом своей жизни в науке. Для юнца же число загубленных лет должно быть сведено к возможному минимуму.
О самом себе Трубников думал все меньше. Судьба казалась окончательно решенной. И хотя часто вспыхивало острое желание снова побывать у своих приборов и установок, вдохнуть воздух лаборатории, пережить страстное чувство ожидания результата поставленного опыта, Алексей Дмитриевич почти научился его подавлять. А вот тревогу за судьбу своих близких он подавить даже и не пытался. Угнетало мучительное чувство ответственности за их судьбу и опасение, что он сам погубил жену и лишил матери малолетнюю дочь. Трубников пытался привести в порядок свои теперь значительно уточнившиеся представления о возможных последствиях для них того помрачения разума, которое овладело им в ту проклятую ночь.
Он знал теперь, что непризнавшихся, устоявших перед запугиванием и пытками судят только заочно. И ссылают в лагеря не по пятьдесят восьмой статье, а по одному из литеров. И к семьям таких упрямцев не применяют закона от 1 августа. Его невольное предательство по отношению к жене, совершенное им именно из желания ее спасти, теперь уже не подлежало сомнению.
Арестовать Ирину Трубникову могут, конечно, и безо всякой связи с его признанием. НКВД в таких случаях заводит самостоятельное дело. Но тогда это было бы только вероятностью. Теперь же ее арест сделался почти неизбежным.
Но чем меньше Трубников верил в вероятность спасения Ирины, тем больше цеплялся за возможность, что каким-то чудом она останется на свободе. Получалось, что его надежда питается не столько верой в благополучное развитие событий, сколько страхом перед их неблагоприятным исходом. А Трубников чувствовал и понимал — известие об аресте жены уничтожит его, морально убьет. И все же он стремился узнать правду, пусть самую страшную, хотя это было почти невозможно. Изоляция арестованных от внешнего мира соблюдалась строжайшим образом.
Вспоминался железнодорожник с его люстрой. Действительно, было бы достаточно одного взгляда на освещенные окна своей бывшей квартиры, чтобы решить вопрос, живет ли еще в ней его семья.
Выселение Ирины из квартиры или ее уплотнение были неизбежными. Но Трубников теперь знал — это произойдет только после окончательного решения его дела в суде. А вот для ареста Ирины по закону от 1 августа завершение его дела было совершенно не обязательно. Опытные арестанты объяснили Алексею Дмитриевичу, что для простого выселения должна быть ссылка на решение суда, тогда как причины ареста НКВД никому объявлять не обязано.
Но возможность взглянуть на окна своей квартиры оставалась только мечтой, пока однажды Костя не заметил вскользь, что теперь трибунал помещается в здании штаба Военного округа. Трубников, слушавший до этого рассеянно, встрепенулся. Он этого не знал.
— Штаб — это здание на площади Петровского?
— Да.
— А ехать отсюда на эту площадь надо по Технологической улице?
— Нас и везли по Технологической. А что, Алексей Дмитриевич?
— А в какой машине везли?
— В воронке. А что?
Трубников вскочил и взволнованно прошелся по камере, хотя очередь ходить была не его. Костя смотрел на него
Выходило, что возможность взглянуть на окна своей квартиры не исключена и для него. Правда, пока только теоретически. Необходимо соблюдение ряда условий. Судить его должен непременно Трибунал. В отличие от Военной коллегии этот суд заседает в дневное время. Значит надо, чтобы с суда его везли непременно не поздно вечером и непременно в воронке. Пока что из всех этих условий Алексею Дмитриевичу казалось почти гарантированным только первое.
Костя подтвердил, что через вентиляционные отверстия тюремного автомобиля можно видеть все, что находится между первым и четвертым этажами. Вообще-то это зависит от ширины улицы, но окна вторых этажей видны во всех случаях. Он тоже смотрел в эти дырочки. Так просто, чтобы что-нибудь увидеть. Их дом совсем в стороне, да и смотреть там теперь нечего. Костя закусил губу и умолк.
Алексей Дмитриевич подождал немного. Грусть мальчика была как всегда недолгой.
— А на Технологической ты что-нибудь заметил?
— На Технологической? А что в ней особенного? — Вот разве фигуры здоровенных дядек, налепленные на фасад здания, в котором помещается гастроном. Он их видел.