Георгий Демидов – Оранжевый абажур : Три повести о тридцать седьмом (страница 48)
Когда вывозили вещи, Марья Васильевна неподвижно сидела в углу, провожая каждую глазами. Когда очередь дошла до старинного рояля — в молодости она хорошо играла, — старуха закрыла лицо руками и тихонько, как-то по-детски, заплакала. Были конфискованы и сбережения Ефремовых, положенные на его имя. Старая, одинокая женщина оказалась лишенной всяких средств к существованию.
Ирина уговорила ее переселиться к себе под предлогом помощи в уходе за ребенком. Но Марья Васильевна была теперь плохой нянькой и сама требовала присмотра. Часто она не понимала самых простых вопросов. Тупо смотрела куда-то потухшим взглядом. А ее голова, быстро став совершенно седой, тряслась все сильнее и чаще.
Трубникова ждала, что ее уволят сразу же после ареста мужа. Этого не произошло, хотя еще недавно с женами и родственниками арестованных поступали именно так. Их детей исключали не только из институтов, но даже из средних школ. Эта практика привела к такому количеству увольнений и исключений, что было издано секретное распоряжение ее приостановить. Теперь жёны репрессированных врагов народа продолжали работать, если не арестовывали их самих. Конечно, принимались меры для их перемещения на должность пониже, если прежняя была хоть сколько-нибудь заметной. Но делалось это не сразу, а сравнительно постепенно.
Наутро после ареста Алексея Дмитриевича Ирина нашла в себе силы явиться на свое рабочее место вовремя. И одиноко сидела там, бледная, подурневшая, с опухшими глазами. Посетителей в этот день почти не было. Образовавшаяся вокруг нее пустота усиливала ощущение отверженности, но Ирина этому была скорее рада. Подавляющее большинство сотрудников в течение нескольких дней посещали библиотечный зал только при крайней необходимости. Заказы на переводы почти прекратились, хотя нужда в них со времени исчезновения из института специалистов иностранного происхождения резко возросла. За помощью в переводах обращались теперь только студенты-старшекурсники, проходящие практику в лабораториях института.
Жены всех сколько-нибудь заметных арестованных сотрудников института тоже были арестованы почти все. Исключение составляли пока только те, чьи мужья были совсем рядовыми работниками, да вот еще — Ефремова и Трубникова.
Уже больше двух месяцев Ирина жила в состоянии какой-то обреченности, в постоянном страхе перед ночным звонком. Иногда ей казалось, что сам арест был бы легче вечного страха перед ним. Но она вспоминала о ребенке, и эта мысль становилась кощунственной. Часами она смотрела на уснувшую девочку, прислушиваясь к ее дыханию.
Почти все полтораста кресел уютного полукруглого зала были заняты, когда вошли Ефремова и Трубникова. Большинство искоса и украдкой, а некоторые с откровенным и наглым любопытством смотрели, как молодая и статная, хотя побледневшая и осунувшаяся женщина приноравливается к шагу старушки, поддерживая ее под локоть. Женщины прошли в последний ряд, где уже сидели жены арестованных. Некоторые не явились, хотя пригашены были все.
Их как будто ждали. На кафедру вышел начальник секретного отдела спецчасти института Федоров. Уже немолодой человек с морщинистым постоянно кислым лицом, Федоров очень редко показывался из-за всегда закрытой, обитой железом двери своего кабинета. Никто не слышал, чтобы он водил с кем-нибудь дружбу, принимал у себя или сам ходил в гости. Впервые видели его и в этом зале.
Объявления о собрании не было. Всех пригласил на него Вайсберг и его активисты — каждого в отдельности и лично. Кроме самих этих активистов здесь присутствовали руководители отделов и лабораторий, старшие научные сотрудники и почему-то жены и некоторые другие родственники арестованных. Это придавало собранию какой-то щекочущий нервы интерес. Тем более что о цели собрания объявлено не было. При появлении Федорова в зале, тихом и до этого, наступила почти звенящая тишина, нарушаемая только чьим-то сдавленным кашлем.
— Всем здесь известно, — начал начальник спецчасти, — что доблестными сталинскими чекистами в нашем институте, с помощью честных и бдительных советских людей раскрыта контрреволюционная организация. Члены этой шайки много лет занимались вредительством и передачей за границу секретных сведений. Ее возглавляли матерые враги народа: Ефремов, Трубников и другие…
Даже простуженный перестал кашлять. В полной тишине Федоров говорил о том, что эти люди, долгое время стоявшие у руководства института, сдерживали темпы проведения научных работ, особенно тех, которые могли иметь практическое значение для народного хозяйства. Они наводнили институт выходцами из фашистской Германии, агентами иностранных разведок, препятствовали росту отечественных научных кадров. С особой злобой разоблачённые контрреволюционеры сдерживали продвижение тех специалистов, которые происходят из рабоче-крестьянской среды. Теперь тайные контрреволюционеры разоблачены и уже не могут навредить нашему государству.
Но советские люди должны знать, какую опасность таит в себе малейшее притупление классовой бдительности. Поэтому органы НКВД направили в институт своего представителя, который зачитает и покажет собравшимся собственноручные признания главных руководителей контрреволюционной организации ФТИ.
Только тут все обратили внимание на незнакомого человека в штатском, сидевшего в первом ряду с туго набитым портфелем на коленях. Этот человек неторопливо поднялся и направился к столику председателя, за которым сегодня никого не было. Кто-то захлопал, другие подхватили. Под аплодисменты он открыл свой портфель и достал несколько папок.
— Я зачитаю вам, — сказал представитель НКВД, не поднимаясь со своего места, как учитель в классе, — выдержки из показаний обвиняемых Ефремова и Трубникова. Органы не делают секрета из своей работы, потому что они всегда с народом и опираются на народ…
Кто-то опять захлопал, и снова начались аплодисменты. Представитель Комиссариата внутренних дел переждал их и продолжал:
— Органы только тогда прибегают к аресту заподозренного, когда в его виновности не остается ни малейшего сомнения. Никаких ошибок не может быть в принципе. Собранные к моменту ареста преступника улики всегда так многочисленны и неопровержимы, что ему ничего не остается, как сразу же сложить оружие и признать себя полностью виновным. Арестованные делают свои признания в письменной форме и всегда собственноручно. Следственные органы заботятся, чтобы они при этом находились в здравом уме и твердой памяти и не понуждались к признанию ничем, кроме силы фактов и логических доказательств.
Ирина сидела оцепеневшая, как приговоренная к публичной казни. Так вот зачем ее и других жен и родственников арестованных заставили присутствовать здесь! Они должны слушать признания в виновности своих близких!
Представитель сдержанно и неторопливо открыл одну из папок и начал читать в местах, заложенных полосками бумаги:
— «…будучи сыном торговца, — это были показания Ефремова, — я воспринял Октябрьскую революцию с глубокой, но затаенной враждебностью. Не выявляя этой враждебности и сохраняя внешнюю лояльность, я решил вредить пролетарской революции тайным образом, находя такой способ мешать социалистическому строительству наиболее действенным…»
Отец Николая Кирилловича действительно был небогатым лавочником, тянувшимся изо всех сил, чтобы дать старшему сыну образование. Тот успел при жизни старика окончить гимназию и три курса Политехнического. Но отец умер. И на Ефремова легла забота о многочисленных братьях и сестрах. Продолжая учиться, он хватался за любую подработку — слесарил в институтских мастерских, помогал сынкам богатых родителей делать курсовые проекты, в летние каникулы работал водопроводчиком.
Марья Васильевна начала понимать происходящее не сразу, как будто плохо знала язык, на котором читались бумаги из портфеля энкавэдэшника. На ее лице появилось выражение тягостного недоумения. Старушка растерянно обводила глазами окружающих, будто спрашивая, верно ли она слышит, иногда она бормотала: «Да что же это такое, господи?..»
То же чувство испытывала и Ирина. Но к ее недоумению скоро добавился мучительный своим бессилием протест. Было как во сне, когда видения противоестественным образом искажают действительность и не удается ни изменить их, ни проснуться. Ефремов сообщал следствию среди многого другого, что он содействовал возвращению из эмиграции ее будущего мужа, заранее имея в виду использовать Трубникова в качестве шпиона и вредителя. Что вместе с Трубниковым и другими специалистами института он давал проектировщикам предприятий заведомо ложные исходные данные, искажал результаты научных исследований или затягивал их получение. Особое внимание обращалось на то, чтобы созданное оборудование можно было легко и основательно вывести из строя. Сам же Трубников писал, что завербовался на службу в германскую разведку еще перед выездом в Советский Союз. Что