Георгий Демидов – Оранжевый абажур : Три повести о тридцать седьмом (страница 41)
Усилить средства физического воздействия на Трубникова — дело почти безнадежное, а главное — опасное. Психическое состояние этого подследственного вызывает опасение, что он может совсем сорваться. Его психика вообще принадлежит, несомненно, к тому типу, который может сломаться, в любую минуту взорвавшись изнутри. И уж подавно — в том состоянии, в котором она сейчас находится. А это будет означать крупный дефект, почти брак в ведении важного дела, к оформлению которого наверху будут особенно придираться.
Тюремный фельдшер, по приказу которого надзиратели ведут наблюдение за Трубниковым в карцере, докладывает, что его поведение весьма подозрительно. Заключенный часто разговаривает с кем-то, кто будто бы находится в стене. Разглядывает стены и потолок своего погреба с таким видом, словно они расписные.
И следователь, и фельдшер имели немалый опыт наблюдения за тем, как здесь ежедневно лишались рассудка здоровые и общественно полезные люди. Если средневековые палачи часто бывали лучшими анатомами, чем их современники-хирурги, то нынешние — нередко могли поспорить с психиатрами в понимании больной человеческой психики. Во всяком случае той, которая ими же была изувечена.
Следователь опять нервно зашагал по кабинету. Такие, как Пронин, рассчитывают и умеют воздействовать почти исключительно на слабые стороны своих подследственных: малодушие, трусость, недалекость, моральную нестойкость… Как правило, этого достаточно. Но случается, что ни одного из этих качеств в подследственном нет. Тогда нужно, как это ни парадоксально, искать слабые места в сильных сторонах человеческого характера. Правда, ставка на одну из них — приверженность Трубникова науке — бита. Честность и принципиальность Гражданина оказались в этом человеке сильнее страсти ученого-исследователя.
Многие сильные и непугливые люди сдаются, когда угроза распространяется на их семьи. Но Трубников, по сведениям, к своей семье довольно равнодушен. Женился он в сорок лет на молоденькой библиотекарше, имеет меленькую дочь. Но ни хорошим мужем для своей жены, ни папашей-семьянином он, по-видимому, не стал.
Эта библиотекарша и сама по себе на примете у органов и подлежит аресту как посредница в тайной переписке мужа с заграницей. От признания Трубникова тут ничего не может измениться по существу. Но дело не в аресте Ирины Трубниковой, а в том, какое впечатление произведет угроза этого ареста на ее мужа. Способность к жертве во имя правды у фанатичных по натуре людей нередко доходит до преодоления даже дружеских и родственных чувств. Но очень редко во имя любви. Сексоты же докладывают, что этот фанатичный ученый сухарь влюблен только в свою науку. Однако нельзя оставить не испробованными и банальные средства. Следователь остановился перед Трубниковым.
— Мучая сейчас себя и меня… — он слегка запнулся. Арестант устало и иронично усмехался своим единственным глазом и разбитыми губами: «Вот как! Не я один тут, оказывается, мученик…», но такую иронию надлежало не замечать, — вы думаете, наверное, что, махнув рукой на собственную судьбу, отведете беду от своих друзей и близких. Боитесь, что мы заставим вас их вербовать. Обещаю вам, что не буду требовать от вас этого. Признайте только верность показаний Ефремова и Гюнтера.
И опять ироничный глаз! «Зачем? Ведь не я их, а они меня обличают…» Не замечать, не замечать иронии…
— В их судьбе это уже ничего не изменит, а вашу может облегчить. Моральной ответственности по отношению к своим бывшим товарищам вы более не несете. Я не исказил ни одного слова в их показаниях, а Ефремова вы видели сами. Они обличают, топят вас…
— Мне моя судьба теперь безразлична!
— А судьба ваших близких?
— Ответственность за нее только усиливает необходимость быть честным.
— То есть упорствовать в сопротивлении следствию.
— Да, если вы называете следствием вымогательство клеветы.
Следователь резко обернулся к Трубникову. Но от едва не сорвавшегося ругательства воздержался и снова, почти вплотную, подошел к заключенному.
— Вот что, Трубников! — По фамилии он обратился к Алексею Дмитриевичу впервые. — Мы исчерпали все средства заставить вас давать показания и вынуждены прибегнуть к последнему. Если вы не начнете писать их немедленно и, конечно, в соответствии с показаниями других участников вашей организации, ваша жена будет арестована сегодня же ночью.
— За что?!
Опытный слух следователя уловил в этом возгласе тревогу и испуг, которые проявляются только в тех случаях, когда опасность угрожает самым дорогим для них людям. Скрывая торжество — удача намечалась с неожиданной стороны, — следователь ответил равнодушно-назидательным тоном:
— За что, Алексей Дмитриевич, — это, так сказать, вопрос технический. Органы обладают неограниченными возможностями в этом отношении. А на вопрос почему, я вам уже ответил.
Трубников смотрел на своего мучителя с прежним выражением растерянности и внезапного испуга. Его глаз мрачно, угрожающе вспыхнул и почти сразу погас. Что-то надломилось в измученном человеке, и он снова поник. Но теперь его поза выражала не безразличие и усталость, а отчаяние. Не поднимая головы, Трубников спросил сдавленным, хрипловатым голосом:
— А если я напишу то, что вы требуете от меня, где гарантия, что моя жена останется на свободе?
— Я говорил не о гарантии свободы для нее, а о неизбежности ее немедленного ареста, если вы сейчас же не признаете своей вины.
Трубников сидел в мучительном раздумье. Угроза была чудовищной, сверхбеззаконной. Но закона здесь не было и в помине. Работники государственной охраны откровенно щеголяли, хвастались этим. Очевидно, инициатором произвола были не они, а кто-то на самом верху государственной власти.
«Сегодня же ночью». Мысль, и без того обессиленную, путала, сбивала с логической колеи эта угроза, которую ее правовая противоестественность делала еще более страшной. Оглушенный человек поднялся с трудом, будто преодолевая безмерную тяжесть, и поплелся к столику у двери. На столике услужливо стояла чернильница-невыливайка
Алексей Дмитриевич сидел на крышке параши в своей прежней камере, ожидая, пока надзиратель принесет из карцера его пальто. Измятая и местами разорванная одежда висела на исхудавшем теле, как на вешалке. Голова, повязанная грязным окровавленным бинтом, упала на грудь. Когда же Трубников с усилием поднял ее, чтобы взглянуть на сокамерников своим единственным открытым глазом, они увидели его обезображенное лицо.
Среди удрученно смотревших на него людей уже не было Кочубея и бывшего белогвардейского офицера. Их перевели в общую тюрьму ждать суда. Но накануне в камеру втиснули нового арестанта — бывшего главного режиссера городского драматического театра. В белоснежной еще сорочке и с бледным, но чисто выбритым лицом, режиссер лежал у самой параши и, как загипнотизированный, не сводил испуганных глаз от лица Трубникова.
— Дайте воды! — Алексей Дмитриевич принял кружку обеими руками. Но руки дрожали, и вода расплескивалась. Жадно, большими глотками он выпил ее всю.
Принесенное пальто Троцкий, ставший теперь вместо Кочубея старостой камеры, стелил узенькой полоской на месте Трубникова, отмеченном узелком с его вещами. Украдкой от хозяина он давал соседям потрогать пальто. Оно было насквозь мокрое и пахло плесенью. Люди подобрали ноги, и староста помог Алексею Дмитриевичу пробраться к его постели. Трубников заснул почти мгновенно, как будто впал в обморочное состояние. А когда спустя всего два-три часа продребезжал звонок подъема, Трубников, как автомат, почти не просыпаясь, уже стоял на поверке, получил и сразу же съел свой хлебный паек, лег и снова уснул. Следователь обещал ему разрешение спать в камере днем. По-видимому, это обещание он сдержал, так как надзиратель, часто посматривавший в волчок двери, ничего не говорил.
Состоянию Трубникова не удивлялся никто. Оно бы ло обычным для тех, кто сдавался после упорного сопротивления.
Невдалеке сидел Певзнер. Его теперь постоянно таскали на очные ставки. Но Самуил Маркович истощил, по-видимому, весь запас своей суетливой энергии. Он больше не устраивал истерик, всё время молчал и страшно исхудал. От этого его и без того большие глаза и нос стали особенно заметными, придавая лицу выражение испуганной птицы.
Трубников протяжно застонал во сне.
— Скажите, — неожиданно обратился Троцкий к бывшему режиссеру, — это вы постановщик «Очной ставки» в нашем театре?
— Да, я… — Режиссер смотрел на старосту настороженно, с испуганным выражением. Судя по его молчанию и неохотным, односложным ответам на обычные вопросы, он, видимо, считал себя здесь случайным и временным человеком. Такие первое время всегда боятся своих товарищей по камере и не доверяют им. А Троцкий продолжал, ни к кому персонально не обращаясь.
— У нас на нее культпоход был… Всем курсом. Со скидкой, конечно. Интересная пьеса…
Режиссер по-прежнему, настороженно молчал. Он уже заметил, что староста камеры — подковыристый парень, и ждал, куда это он клонит. В «Очной ставке» почти обязательной к постановке во всех театрах страны, доблестные чекисты ловят, конечно, при помощи честных и бдительных советских граждан матерого немецкого шпиона. В последнем акте этот шпион, прижатый к стенке неопровержимыми уликами, не отрицает более, что он — иностранный разведчик. Но решительно отказывается давать показания: «Можете меня пытать, я не боюсь…»