Георгий Демидов – Оранжевый абажур : Три повести о тридцать седьмом (страница 40)
Любопытная логика у современных инквизиторов! Чтобы спасти работоспособность схваченных ими людей, от них требуется самооклеветание. А сделать это они должны под угрозой лишения жизни или, по крайней мере, работоспособности. Единственный глаз Трубникова смотрел на следователя с нескрываемой иронией. А тот шагал по кабинету, круто поворачиваясь на каблуках. Он явно терял терпение.
— Вы думаете, я не могу приказать отобрать ваше пальто сегодня же? — голос звучал теперь жестко и зло. — Вы знаете, во что превратится тогда для вас ваш бетонный топчан? И каким станет ваш карцер, когда он будет залит водой сплошь, как и полагается? Вам известно, что у четверых из пяти заключенных «мокрого» за две недели развивается острый ревматизм? В условиях тюрьмы это означает инвалидность или мучительную смерть. А мы можем держать вас в карцере столько времени, сколько найдем нужным. Сидите! В этом отношении нас никто не ограничивает…
Насчет времени, положим, он врет. Этим обожателям буквы закона зачем-то нужны его показания в том же духе, что показания Ефремова и Гюнтера. И притом как можно скорее. Иначе зачем бы нервничать этому раблезианскому пушистому коту? Но его угрозы усилить режим карцера вызывают тоскливое предчувствие безысходного и медленного страдания. Угроза избиением или расстрелом звучала бы куда менее страшно. Но Трубников сказал:
— Нет, я ничего не буду писать!
Сквозь досаду и раздражение на лице следователя проступило профессиональное любопытство. Так, вероятно, опытный вивисектор смотрит на свою жертву, поведение которой не соответствует установившейся норме. Он смотрел на Трубникова, что-то соображая, затем собрал со стола все бумаги, сунул их в железный шкаф, запер его и вышел из комнаты.
Когда открывалась дверь, гул голосов из коридора был слышен особенно явственно. Там полным ходом шла работа конвейера лжи, как выразился в камере неглупый парень Троцкий. Камера с ее обитателями казалась теперь почти такой же далекой, как и воля.
А не за мордобойной ли командой пошел следователь?
Нет, конечно. Это явная чепуха. В кабинете есть телефон и сигнализация. А главное, вряд ли этот интеллигентный заплечных дел мастер будет повторять приемы хорька. От него следует ждать чего-то худшего…
Следователь вернулся почти сразу. Снова достал свои бумаги и уткнулся в них. За стеной, в соседнем кабинете, как заведенный, убого варьируя слова и интонации, следователь выкрикивал одну и ту же фразу: «Говорить будешь? Будешь говорить?..» В ответ слышалось невнятное бормотание.
В дверь постучали. Вошел высокий, совершенно седой старик
Вошедшего тоже, по-видимому, удивило и насторожило присутствие здесь второго арестованного, да еще такого пугающего вида.
— Здравствуйте! — он переводил испуганный и удивленный взгляд с Трубникова на следователя.
— Здравствуйте, Николай Кириллович!
Ефремов вздрогнул. На его постаревшем лице отобразилось смущение, сострадание, острая душевная боль и мучительный стыд.
— Алеша! Бедный вы мой…
Они смотрели друг на друга, почти не узнавая, хотя эти люди еще несколько недель назад вместе работали и рядом жили.
— Садитесь, Ефремов! — Приказ звучал грубо, почти как окрик.
Старик, шаркая ногами — прежде этого не было, — направился к одному из стульев под стеной.
— Не туда! — Следователь поставил стул посреди комнаты, почти напротив Трубникова.
Ефремов сел, понурясь и глядя в пол. Он уже понял, зачем его сюда привели. Следователь перелистывал свои папки.
— Я не стану тратить время на вопрос, знаете ли вы друг друга, — сказал он после короткого молчания, — и приступаю сразу к делу. Вот вы, Ефремов. Подтверждаете ли вы показания, собственноручно написанные вами вот здесь? — Следователь приподнял пухлое дело.
Ефремов понурился еще более, втянул голову в плечи, как бы ожидая удара, и молчал.
— Я вас спрашиваю! — Следователь крикнул повелительно и грубо.
— Подтверждаете ли вы свои показания о том, что сидящий перед вами Трубников был членом контрреволюционной организации ФТИ? — Ефремов вздрогнул и беззвучно пошевелил губами. Следователь хлопнул по папке ладонью.
— Не мямлите! Подтверждаете или нет?
— Говорите, Николай Кириллович, — сказал Трубников. — Мне теперь все равно…
— Подтверждаю… — Это скорее угадывалось по движению губ старика, чем слышалось. Он нервно дрожал. Совершенно белая голова подергивалась. Глаза остекленело глядели куда-то сквозь стену.
Не верилось, что еще недавно это был пожилой, но жизнерадостный и остроумный человек, с живыми глазами, которые казались еще веселее от контраста
Следователь писал, видимо, вел протокол очной ставки.
— А вы, Трубников, признаете уличающие вас показания Ефремова?
— Нет!
— Значит, он клевещет на вас?
— Он говорит то, что вы заставили его говорить!
Глаза следователя недобро сверкнули:
— Вам известны слова Максима Горького: «Если враг не сдается, его уничтожают»?
Не знать этого было нельзя. Эти слова постоянно повторялись, примелькались на газетных полосах, лозунгах и плакатах.
— Мы не будем уничтожать Ефремова потому, что он прекратил сопротивление следствию и даже помогает нам.
«Стал на путь», — промелькнуло в голове у Алексея Дмитриевича.
— Он, вероятно, опять будет академиком. А вот вы, Трубников, своим упрямством лишаете нас возможности вас спасти. Возня с вами не может продолжаться до бесконечности. Скорее всего, уже завтра мы не примем от вас показаний, даже если вы будете умолять об этом. Вы уличены. И только полное признание вины может еще спасти вас. Признаете, что состояли в контрреволюционной организации?
Алексей Дмитриевич смотрел на жалкую, съежившуюся фигуру своего старого учителя и друга. Этот человек спасал себя. Но даже если допустить невероятное, что ему удалось сохранить год-два своей жизни, то сделал он это ценой бесчестья перед самим собой, моральной смерти и постоянных укоров совести.
— Нет, не признаю!
Следователь раздосадованно взглянул на Трубникова, нажал кнопку вызова выводного и стал дописывать протокол.
— Подпишите, Ефремов!
Тот, сгорбившись, подошел к столу, взял ручку и царапнул свою подпись в том месте, где следователь держал палец. Охранник уже вошел в комнату и ждал у двери.
— Идите в камеру!
По-прежнему сгорбившись и с трудом волоча ноги, Ефремов направился к выходу. Но когда охранник уже взялся за ручку двери, чтобы открыть ее перед ним, старик обернулся И НИЗКО-НИЗКО, с почти поясным поклоном склонился перед Алексеем Дмитриевичем.
— Прости меня, Алеша… Не думай плохо… Прощай.
— Прощайте, Николай Кириллович.
Следователь недовольно вскинул глаза. Охранник подтолкнул арестованного к двери: «Иди, иди…» Дверь закрылась с легким щелчком, как бы зафиксировав уход одного человека из жизни другого. Даже физическая смерть Ефремова не смогла бы унести из памяти Трубникова светлый образ его старшего друга, учителя и честнейшего человека. Таким был прежде для него и Гюнтер, вдумчивый философ на свой чуть особый, немецкий лад, честный и немного наивный. Теперь эти образы изуродованы, отравлены. А вместе с ними отравлена и вера в силу доброго начала — даже в очень хороших людях. Вспомнилась глубокая тоска, застывшая в семитских выразительных глазах Певзнера: «Что толку в любви и дружбе труса? Зачем они?..»
Но малодушие тысяч и тысяч людей, попавших в сети НКВД, не может быть объяснено только трусостью. Мужество многих из этих людей доказано их предыдущей жизнью. Тем не менее, едва ли не все кончают соглашательством с бесчестным и преступным насилием. Может быть, он, Трубников, единственный на всю эту тюрьму, современный Дон Кихот, ведущий безнадежную войну с неодолимой силой неправды и бесчестия? Ну и что ж? Величие Дон Кихота, пусть немного смешное, в том и заключается, что он вступил в борьбу с силами зла, реальными или созданными его больным воображением, не выясняя, есть шансы на победу или их нет совсем.
— Подпишите, Трубников!
Алексей Дмитриевич проковылял к столу, пробежал глазами протокол, в котором было записано, что он отрицает обличения Ефремова, и подписал бумагу. Он вернулся на свое место, сел и почувствовал вдруг такую усталость, физическую и нервную, что с трудом удерживался на стуле, чтобы не упасть.
Следователь смотрел на него нахмурясь, задумчиво и пристально. Раздражение смешивалось в нем с недоумением мастера, наткнувшегося на странный, не поддающийся обработке материал. Даже у него, лучшего следователя из самой сильной в Управлении группы Котнаровского, ничего пока не получается с этим упрямым и непокладистым фанатиком честности. А его еще поручили молокососу Пронину. Этот болван сумел вызвать ненужный эксцесс, и Трубникова, от большого ума, чуть не убили. В результате — потеряно почти десять дней.
Дело ФТИ, в общем очень стройное по замыслу и неплохо продвигающееся, может получиться совсем нескладным, если признание Трубникова не будет получено. Он, как фальшивящая скрипка, расстраивает весь оркестр. А дело это надо заканчивать срочно. Оно необходимо для выполнения общего плана по раскрытию контрреволюционного вредительства в советской физической науке. Высшее начальство понукает и нервничает.