Георгий Демидов – Оранжевый абажур : Три повести о тридцать седьмом (страница 35)

Правильная тактика находится, скорее всего, где-то посередине. Вначале Пронин будет с бывшим профессором презрительно сух. Он покажет этому ученому индюку, что тот для молодого следователя — самый заурядный контрик. На робкое «Здравствуйте» Пронин не ответит. Не взглянув на вошедшего, занят-де, ткнет рукой по направлению к стулу, стоящему у стены. И только потом оторвется от бумаг, отрывисто спросит: «Фамилия?» — и, разыскав нужное дело в стопке папок, холодно и внимательно посмотрит на оробевшего арестованного. Затем с выражением усталости и скуки начнет допрос отрывистым, брюзгливым тоном.

Пронин взглянул на часы, снял с телефонного аппарата трубку и сказал: «Начинайте». В соседней комнате раздался громовой мат, хлесткие удары чем-то вроде плети или палки и отчаянный вопль. Это ему по задуманному сценарию помогает сосед со своим помощником, умеющим удивительно подражать крикам от боли. Один ведет роль палача и хлопает линейкой по голенищу сапога, другой кричит истошным голосом. Даже если знаешь, что разыгрывается комедия, и то мороз по коже. Действует на подследственных, особенно новичков, здорово. Иные трясутся от страха, обмирают как слабонервные дети, даже просят воды. Давать воду, между прочим, сразу не следует. Вообще нужно делать вид, что крики за стеной — не более чем привычный рабочий фон.

Но напугать — не значит расколоть. Многое зависит от того, как будет задан первый вопрос. Можно тем же тоном, каким спрашивал фамилию и год рождения, спросить: «В какой контрреволюционной организации состояли?» и если в ответ начнется обычное невнятное бормотание, что вопрос непонятен, удивленно поднять брови: «Никак вы запираться собираетесь?», зачитать показания однодельцев, показать их подписи. И только после этого переходить к угрозам, ругани и, может быть, рукоприкладству.

Впрочем, все это вряд ли потребуется.

В дверь постучали. После отрывистого «Да, да!» подследственный вошел, но ожидаемого «Здравствуйте» не последовало. Прошло добрых полминуты.

Это было непривычно и странно. Может быть, вошедший так испугался, что и слова произнести не может?

Пронин повернул голову и наткнулся взглядом на угрюмые и насмешливые глаза худого, заросшего щетиной человека, похожего больше на машиниста или портового рабочего, чем на профессора. Что за черт? Тот ли это?

— Фамилия? — спросил Пронин, но не резким и брюзгливым голосом, как следовало, а как спрашивают удивившиеся и даже несколько растерявшиеся люди.

— Моя фамилия — Трубников, — ответил арестованный, продолжая смотреть все тем же насмешливым и неприязненным взглядом.

— Садитесь! — От растерянности Пронин едва не добавил «Пожалуйста», а жест, которым он показал на стул, был почти вежливым.

Даже уткнувшись для вида в бумаги и выводя на бланке допроса какие-то каракули, он чувствовал на себе тяжелый, ненавидящий взгляд человека, сидевшего напротив. Полное отсутствие страха в его глазах пугало, сбивало с толку. А тут еще визг этого артиста за стеной, от которого только и проку, что взгляд Трубникова наливается какой-то опасной свирепостью. Пронин пожалел, что и слышать не захотел о помощнике.

Он уже видел однажды такие глаза. Они были у агронома, которого хотели заставить признать, что он входил в состав центра повстанческой организации. Следователи и их помощники скопом избивали этого человека несколько ночей подряд, пока он не умер от сердечного приступа, так ничего и не показав. Участвовал в этих избиениях и Пронин. Но тот — бывший петлюровский вояка, а это — ученый, профессор… Интеллигентов Пронин представлял себе только мягкотелыми.

Мелькнула мысль, что Кощей нарочно подсунул ему Трубникова, зная, что на нем молодой следователь срежется. Но такое предположение сразу же отпало. Не только его начальник, но и следователи из отдела Котнаровского не предполагали в этом подследственном ничего подобного. Пронину просто не повезло. И очень крупно. Если сегодняшняя беседа с Трубниковым кончится ничем, значит, Пронин не умеет допрашивать арестантов такого ранга. И оставят его на осточертевшем ширпотребе.

Воздействовать на этого человека криком, бранью и угрозами — дело явно бесполезное. А пинки и пощечины были бы даже опасны, когда они находятся в кабинете только вдвоем. Можно, конечно, действовать увещеванием. Наобещать Трубникову всяких поблажек, если признается, и пугать усилением наказания и жестокими мерами, если будет упрямиться. Но верят в реальность посулов только наивные или поглупевшие от страха люди. А тут ни наивностью, ни глупостью, ни страхом и не пахнет.

Представление в соседней комнате окончилось. Но и наступившая относительная тишина не помогла Пронину что-нибудь придумать. А допрос надо было начинать.

— Имя и отчество, Трубников? — это было произнесено уже обычным, освоенным специально для допросов скрипучим голосом. Особенно противно звучало обращение — Трубников.

Алексею Дмитриевичу очень хотелось крикнуть: «Как вы смеете, мальчишка!» — но он сдержался и ответил.

— Год рождения?

Пронин задавал вопросы, не поднимая головы от бумаги и излишне тщательно записывая ответы. Он тянул время, как не подготовившийся к экзамену ученик.

По тону ответов он чувствовал, что допрашиваемый держится по-прежнему непочтительно и почти вызывающе. Другому бы это дорого обошлось. А тут приходилось терпеть. И перейти к главному вопросу по существу дела.

— В какой контрреволюционной организации состояли, Трубников?

Пронин задал этот вопрос в прежнем тоне и так же не подымая головы от бумаги. В отрицательном ответе он был почти уверен, как и в том, что такой ответ будет означать неудачу в деле, на которое он возлагал столько надежд. И все же, как школьник, наобум отвечающий на вопрос экзаменатора, он чувствовал что-то вроде робкой надежды — а что как угадал?

— Ни о каких организациях я понятия не имею!

Было ясно, что Трубников решил запираться и дерзить. Такое поведение, как правило, подследственным не прощается. Нельзя допустить, чтобы он, вернувшись в камеру, рассказал там, как независимо вел себя на допросе. Но тут дело обстояло еще серьезней. Этот недобитый аристократ, шпион и вредитель, наглым образом отвечающий следователю НКВД, даже и не знает, какую свинью подложил своему следователю! Но он за это заплатит! Пронин испытывал даже какое-то удовлетворение от того, что провал его дебюта стал уже очевидным фактом и терять ему теперь нечего. Досаду и растерянность быстро вытесняла обычная ядовитая злоба и желание отомстить за уязвленное самолюбие.

Стоит нажать кнопку под столом, и ребята, ожидающие таких вызовов в дежурке, сделают из этого спесивого белогвардейца отбивную. Но Котнаровский и ведущий следователь этого не одобрят и сочтут только лишним доказательством непригодности Пронина к ведению важных дел. «Грязная работа», — скажет ведущий следователь, а Кощей скривит губы: «Я же вас предупреждал…»

Будет лучше, если Трубников первый поднимет руку на следователя. Но нужно, чтобы спровоцировал его на это не сам допрашивающий, а кто-нибудь другой. Сводить счеты с ненавистными людьми без всякого риска для себя давно уже стало неосознанным принципом, второй натурой Пронина.

Он незаметно нажал кнопку два раза. Это означало вызов только одного человека.

— Значит, вы отрицаете свое участие в организации заговора в ФТИ? — Холодная злоба помогала теперь Пронину переносить даже взгляд Трубникова. Он сидел выпрямившись и уже не смотрел в бумаги, хотя удавалось ему это не без усилия над собой.

— Да, отрицаю. И организация эта — ваша выдумка!

— А вам известно, что вас уличают ваши же сообщники?

— Все это — провокация и ложь!

В кабинет без стука вошел широкоплечий, приземистей парень в куртке-спецовке и голубой майке. Очень хорошо, что именно этот. Богун был самым сильным, но и самым неспособным из всех мобилизованных в НКВД рабочих-комсомольцев, проходящих сейчас следовательский стаж. Из-за чрезмерной тупости и малограмотности его никак не могли аттестовать.

В присутствии помощника Пронин сразу почувствовал себя увереннее. Разыгрывая возмущение, он крикнул:

— Как вы смеете оскорблять советское следствие? Говорите, как называлась организация, в которой вы состояли?

— Если вы будете на меня кричать, я отказываюсь отвечать вовсе!

Пронин взглянул на Богуна: «Видал?» Тот подошел к Трубникову и стал, подбоченясь, прямо перед ним.

— Ты чего тут раскричался? А ну, встань!

Он хотел приказать подследственному стать к стене «на стойку». Это был самый обычный прием, которым подчеркивалось униженное положение допрашиваемого. Иногда «стойка» продолжалась часами и даже сутками, и тогда она превращалась в пытку.

Трубников продолжал сидеть.

— Встать, проститутка фашистская! — Богун сильно ударил Алексея Дмитриевича по ноге носком тяжелого ботинка.

Гримаса боли на лице оскорбленного человека сменилась через секунду выражением такой ярости, что Пронин вскочил со стула и схватился за пистолет. Богун попятился и тоже сунул руку в карман своей робы. Но выхватить пистолет он не успел. Удар кулаком в невыразительное, широкое лицо оскорбителя и насильника разрядил давно уже требовавшую выхода энергию ненависти. Она накопилась за месяцы тревоги перед арестом, за недели, проведенные в тоске и безвестности в душной камере, в эти последние полчаса, когда наглость вымогателей завершилась актом хулиганского насилия. Была в нем и неосознанная месть за горе Ирины, сиротство Оленьки, за всю бессмысленность и бесчеловечность происходящего, за которое, в сущности, не мог отвечать этот жалкий подручный палача.