Георгий Чулков – Криминальные сюжеты. Выпуск 1 (страница 54)
теперь я по-настоящему счастлив. В лице Канзо Хонды я обрел подлинного друга. Он регулирует не только часы, но и минуты моей жизни.
В шесть утра он стучится в двери моей комнаты в гостинице. Бормоча себе под нос отборные проклятия, я встаю и облачаюсь для тренинга. Полчаса бегу кросс, затем гимнастика и физические упражнения. Сердечник Канзо в это время читает газеты. Он больше заботится о своей эрудиции, чем о физической форме. Когда я плаваю в бассейне, Канзо белкой крутится в конструкторском бюро «Идеала». Бросается от одного конструктора к другому и находит, что сказать каждому.
Мой изнуренный организм постепенно восстанавливается. Цель — чтобы выдержать максимальное напряжение в те несколько часов на круге. Когда мы с Хондой познакомились, даже самый обтрепанный вокзальный голубь пользовался большим комфортом, чем я. Теперь все наоборот. Айртон Сенна, который сначала помогал мне советами, теперь уже заметно охладел. Он не может переварить особой благосклонности Хонды по отношению ко мне. Все, почти все его внимание уделено мне. Отчего это так, не знаю. Видно, я чем-то понравился Хонде. Кумиры Айртона Сенны — Джекки Стюарт и Ники Лауда. Его хобби — авиамоделизм и водяные лыжи. «Если бы я не был гонщиком, я был бы летчиком», — говорит он.
Мое теперешнее настроение лучше всего описывает симфония Чюрлёниса «Лес». Самое время побаловаться воспоминаниями Ричарда. Я вообразил — вместе со мной симфония «Лес». «Когда умру на рассвете, пусть тебя приютят известь и кармин зари», — сказал он. «Ты будешь жить вечно», — сказала она. Они устроились на копне травы в лесной просеке, рядом с лесным ручьем. Ручей бил своим пенистым хвостом, обегая песчаный берег, на котором днем собираются аисты. Черные влажные деревья застыли в задумчивости. Ночь, украшенная звездной диадемой, излучала красноватый свет, как месяц перед осенним равноденствием. Пахло душистым тимьяном. Тени сосен расчесывали волосы ночи, а легкие крылья смерти будили прерванный ласками разговор. Стало светать. Обозначились ее груди, живот, плавные изгибы бедер и поясницы. Кудри вились на груди, как змеи. Он любовался всем этим и не остался без эха. «Мое сердце наполнено светлым вином, — сказал он, целуя ее. — Мне очень хорошо». Он съежился, трепеща в трансе. Она смотрела с удивлением. «Мне никогда не бывает так хорошо», — наконец проговорила она, не скрывая зависти. «Да еще и ногу стало сводить», — он пьянел от гибельной любви. То был лесной партизан, изгнанный из деревни в чащу сталинскими депортациями и пустыми обещаниями «Голоса Америки». Наивный краснощекий паренек, неожиданно для самого себя ставший партизаном. Кто не запивал хлеб слезами, тот не поймет его сердца, в котором трепетали вуаль эфемерной поэзии и жестокая упрямая ненависть. Зашелестели взъерошенные головы деревьев, начался день. Он рождается легко, словно пустое обещание. Просыпаются пташки, опекаемые девственным утром жизни. Пробуждаются деревья и жмущийся к ним туман — прекрасношалевый молочный туман. Утренний сумрак обвивает их шеи, ласкает лоб. Яркая кровь восхода впитывается в мираж сонной мглы. Но самое приятное заключено в спектре цвета. Он дрожит в золотой дымке. Странная благодарность охватывает их души, и тайный бальзам уводит их в полное единение. Приходит миг, о котором Хонда сказал бы так:
Юноша встает и, подойдя к ручью, черпает пригоршнями свое отражение, которое видит в последний раз. Раздается эхо коварно таившейся автоматной очереди, и он отскакивает, падая лицом в пыль, а лужа крови расходится по протоптанному аистами песку. Так пожелала судьба.
Но девушке не виден спешащий источить свое тепло труп. У нее перед глазами капустный мотылек, пушинкой порхающий по полянке. Пока не садится в траву. Садится и шевелит усиками. Ха-ха-ха.
А теперь другой рассказ. О том, как мы, участники и звезды «Формулы-1», завтракали на праздничном банкете в ресторане «Эльдорадо» в Мехико. Представь себе длинный дубовый стол, покрытый белоснежной скатертью, а рядом с ним расставлены унитазы. На этих унитазах сидят Хонда, Сенна, Менселл, Нанини, Гаджелмин, Вор-вик, Чивер, Патрезе, Бергер и Накаджима. И Прост. И Джон Эдвард Бернард. Все сидят. Нас обслуживают официанты во фраках и в белых перчатках. Все люди — куклы. И говорят, и думают одно и то же.
— Возможно, философы во многом упрекнут идеи Нобля, хоть бы те и нравились людям, — сказал Хонда, — но в этом мире важнее, что скажут гости, а не повара. Подобно тому, как на пляже мы безразлично и без ажиотажа провожаем взглядом одряхлевшую, покрытую морщинами женщину, так и в жизни следовало бы нам смотреть на средний И. К. и средний К. Д. Так же следовало бы реагировать на неспособного, не слишком доброго человека, с которым сталкиваемся в том или ином месте.
— Уважаемый Хонда проповедует нам идеи Нобля, — сказал Бернард, шеф «Феррари». — Государство Нобль рано или поздно выродится, как это уже произошло с некоторыми странами восточного социализма. Прекрасные идеи человек обязательно испакостит и осквернит. В конечном результате мы остаемся с борьбой за существование и с законами джунглей.
— Человек абсурда верит в иррациональное, — сказал Бергер, — ив его душе нет места для надежды.
— Я предлагаю бегство, укрытие в погоне за Большим Призом. Забытье в атмосфере гонок, — сказал Прост, дважды чемпион мира.
— Моя жизнь не стоит ни цента, — сказал Менселл. — Своей жизнью я доказываю, что абсурдом пахнет все. Государство Нобль не спасет мир от неизбежной катастрофы. Я глубоко верю, что эту катастрофу вызовет какая-нибудь случайность. Плохо сработает автоматика, и ракеты посыпятся с Востока на Запад или наоборот.
— Я верю в духов, — сказал Гаджелмин. — Духи мстят людям, у которых не чиста совесть или отравлена Душа. Мне думается, что государство Нобль идет правильным путем. Это единственный путь, ведущий вперед, к торжеству ума и сердца.
— Пока я не связался с государством Нобль, — говорил Айртон Сенна, — я тоже был человеком абсурда. То, что я жив, должны были мне доказать острые ощущения. Тем не менее я лишь был в агонии. А теперь у меня есть надежда.
— Все, что мы делаем, есть самообман, — говорил Бергер. — Мы обманываем других, играя античных героев. На самом же деле мы трусливые и ничтожные людишки.
Я смотрел в окно и не слушал, что они говорят. Посреди улицы стоял грузовик техпомощи. В будке рабочие ели свой полдник. Напротив у кинотеатра толпилась кучка людей. Я Видел, как девица с молодым человеком подошли к группе парней, вручили одному из них цветы и расцеловали. Седой старик в очках погасил сигарету и, вытащив билет, направился ко входу в кинотеатр.
В этот момент через ресторан потянул сквозняк, и из стоявшей на столе пепельницы в бассейн террасы слетел целлофан от пачки сигарет, который, скомкав, только что положил маленький Прост. Я стенал. Стенал о своей мечте, она же была неосязаема и противилась мне. Я наблюдал за надеждой и боялся, чтобы вдруг снова не остался одиноким. Цирковые фанфары и концерт «Формулы-1» оказались не в состоянии подавить мысль об одиночестве. Она была остра, та мысль, как острие бритвы. Лети, фантазия, бей крылами к Мари-Луизе, за которую я цепляюсь, будто утопающий. Ты любишь пребывать в мечте, сладкое сердце, — обратился я к себе, к маленькому жалкому человечку.
Вчера в шесть утра я бежал кросс до парка и обратно. В парке обнаружил человека, расстилавшего белые простыни по росистой траве. Я поздоровался и спросил, что он здесь делает. Высокий худощавый человек в очках на прекрасном английском пояснил мне, что собирает росу. Я поинтересовался, зачем ему та роса. Он сказал, что для получения золота. Я назвал свое имя. Его звали Хорхе. Химическое образование он получил в Йельском университете в Штатах. Последние двадцать шесть лет посвятил работе в лаборатории, желая получить золото из росы. Доход пока получает со своей земли к юговостоку от Мехико, недалеко от вулкана Папокатепетло. Как и множество мексиканских землевладельцев, живет в городе. Я спросил, действующий ли это вулкан — ведь Мексика — одна из самых сейсмичных зон мира. Хорхе сказал, что трубка дымит. Индейская легенда повествует, что этот вулкан и находящаяся рядом гора Истаксихуатло с похожим на женский профилем были богами — мужем и женой. Папокатепетло приревновал Истаксихуатло к другому богу, убил ее и окаменел сам. Легенд и мифов много. Мексика — страна древнеиндейской культуры. Хорхе родился в городке Пуэрто-Вальярта, недалеко оттуда в Великий Океан впадает река Амека. Пока что Мексика лидирует в мире по добыче серебра. После его открытия она будет лидировать и по добыче золота. В Мексике два миллиона безземельных крестьян, и он сделает все, что от него зависит, чтобы нищета исчезла. Я сказал, что я гонщик «Формулы-1», представляющий государство Нобль. Хорхе сказал, что вторая его страсть — петушиные бои, дающие утеху после дневных работ, и что он якобы видел, как петух «Сенна» победил петуха «Проста». Я поблагодарил его за добрые предсказания и поинтересовался, есть ли у него семья. Да, у него есть жена. Та, умещающаяся в капле росы, его любовь могла бы стать для него всем, но увы… Золото… Ведь превратить нечто в золото пытались уже во времена кардинала Армана Жана дю Плеси де Ришелье и мушкетеров. В жизни нельзя доверять спекулятивному разуму, нельзя опираться на авторитеты. Надо вести поиск опытами и практической наукой. По Спинозе слово «мыслю» означает сомнение, понимание, утверждение, отрицание и тому подобное. Как люди, уходя из концертного зала, грудятся у дверей в попытках протиснуться, так теснились мысли Хорхе без шанса зафиксироваться на моем экране. По парковой дорожке расхаживал широкий голубь, а Хорхе слушал мой рассказ о похищении дочери Руты. В его взгляде угольком сверкнуло сочувствие и сострадание. «Природа сложна, — говорил Хорхе. — Возьмем человека. Содержание и чередование молекул рибонуклеиновой кислоты связано с долговременной памятью. Содержание стероидов в крови и моче, алкалоидных солей, гипирной кислоты — в слюне и моче связано с человеческой эмоциональностью, а содержание оксигемоглобина в крови — с экстроверсией и интроверсией». Я перебил его, попросив показать, как он собирает росу. «Научился сам. Могу и вас научить». Здесь Хорхе застыл и, словно отломившийся от ветви банан, рухнул на землю и стал прижимать простыню к покрытой росой траве. Его лицо сияло, как только что отчеканенный металлический доллар. Но он быстро поднялся и с простоватым красноречием добросовестного ученого стал мне рассказывать о своей лаборатории. «Знаете правило, если я получаю из росы жидкость цвета свежего желтка, то до золота два шага»… И так далее. Внезапно я понял, что все на свете только привычки. В тот момент мой ум был так ясен, что возникало множество мыслей. Люди иррациональны. Да здравствует абсурд! Мы создаем атомную бомбу и делаем золото из росы. Где же интеллектуальный потенциал ученых, кому он служит? Он служит абсурду, а потому, Мари-Луиза, не пиши, пожалуйста, писем с требованием более точных данных об этом будущем супероткрытии. Прошу прощения, если где-нибудь попусту бросил какое слово, но жизнь это полутрагедия, полукомедия. Может, тут Фрейд, и Хорхе в детстве был влюблен в какую-нибудь кузину, которую бабушка поднимала спозаранку, чтобы та умывала лицо росой, делающей кожу лица бархатной?.. Я спросил у Хорхе, не считал ли его кто-нибудь чудаком. «Чудаком? Нет». Вот его одноклассник был чудак… И с юмором висельника он начал рассказывать, как один ученый, фанатично работая шесть лет, хотел изобрести такой тюбик для зубной пасты, чтобы, когда ее выдавливается слишком много, можно было бы возвратить излишек обратно. А перед самым открытием ему на голову возьми и упади кирпич. Шел мимо строек, на голову свалился кирпич, и он попал в светлый мир Божий. Я распрощался с симпатичным Хорхе и трусцой направился к своей гостинице. Было мистически прозрачное утро. В траве парка сверкала росная бижутерия. Да здравствует человеческий Интеллектуальный коэффициент! Да здравствует Коэффициент доброты! Едва ли эти измерения способны охарактеризовать окружающий нас иррациональный хаос. Ха-ха.