Георгий Чулков – Криминальные сюжеты. Выпуск 1 (страница 53)

Либо отвергает один другого, либо один отвергает, а другой почти принимает, либо максималистский безответный выбор, либо взаимное избрание, но с большой разницей в оценке, либо самый высокий критерий взаимного избранничества и постоянно повторяющийся самый высокий уровень оценки… Говоря о помешанном и обо мне, то был только взаимный выбор. Он выделил меня из толпы и уставился на меня хитрым взглядом. Я сразу понял, что бутылку суждено выпить вместе с ним. Я чувствовал себя очень одиноким и решил, что сумасшедший поймет меня лучше, чем разбухший от своих забот парижанин. Я хотел быть понят без пояснений, без опошления моей истории. Выпью со своим земляком. Но как подобраться к нему и сказать, не разогнав птиц? Вот в чем вопрос. Если я разгоню птиц, он мне не простит. Кстати, о себе. Если я что-нибудь задумал, то бываю очень упрям. Да. Я пошел к цели без оглядки. Подошел к помешанному и разогнал голубей. Чтобы расположить его к себе, я спросил по-английски, не знает ли он какого-нибудь местечка, где можно было бы полюбоваться голубями и испить бутылку вина. «Хочешь меня угостить?» — спросил он. Я молча кивнул головой. «Тогда лезем на колокольню церкви Святого Августина, я там живу», — сказал он. Мы так и сделали. Когда подымались по ступеням колокольни, мой новый приятель зудил какую-то ковбойскую мелодию. На чердаке было полно голубей. И снова они садились ему на плечи, на голову, на руки. Стенки были разрисованы углем. Я с интересом рассматривал рисунки, надеясь обнаружить хотя бы проблеск умственной силы и таланта. Все напоминало мазню шестилетнего ребенка. Я понял, что он приехал в Париж, намереваясь стать художником. Стало любопытно, где он сошел с ума, там ли, в Нью-Йорке, или в Париже. Мне также было любопытно узнать, что за личность он был до болезни. Все люди легко ранимы, как дети, и я избегал вопроса, чтобы не поранить. Созерцая свое прошлое, должен похвастаться, что никогда больше мне не удалось проявить столько гуманности, как тогда. Добрых полчаса я выстоял перед его рисунками, притворяясь, что любуюсь ими. И это не осталось без ответа. Подойдя, он с удовлетворением похлопал меня по плечу. Тон его речи был спокойным, тихим, глубоким и нежным. Он был одет в осеннее пальто, с которым расставался разве что в летнюю жару. «Роберт», — сказал я, протягивая руку. «Майкл», — сказал помешанный, и мы пожали друг другу руки. В этом было что-то символическое. Нас обоих жизнь выбила из колеи, мы оба обретались где-то далеко от человеческих радостей. И вот теперь двое обездоленных делимся СКУДНЫМИ крохами общения. Пытающаяся выпрямиться сломанная роза… Это лишь эхо воспоминаний. Мысли, суровые мысли, как рыба-меч, стали резать пасмурную лагуну моих дум. Я вообразил, что здесь рядом со мной стоят, любуясь бесподобным урбанистическим пейзажем, моя жена, моя дочь. «Выпьем, Майкл», — говорю, открывая ту несчастную бутылку. И я стал рассказывать, как после недельного запоя устроился в гараж Жана Поля, работал, чтобы немного оправиться морально и отработать долги, как ко мне подошел шестилетний мальчик Антуан и попросился порулить стоящий автомобиль. Когда вырастет, мол, будет водителем такси. Слово за слово мы подружились. Я впервые смотрел на ребенка не формально с той формальной техникой общения, какую мы взрослые свысока применяем к кругу детских проблем, а по-человечески, как на настоящего друга, на настоящего человека со своими убеждениями, мечтами и надеждами. Это зашло настолько далеко, что мы назначали друг другу свидания. Антуан пунктуально приходил к гаражу Жана Поля, и мы отправлялись в зоосад или катались на такси. В те дни я не пил. Бульвар Келлермана, Итальянская авеню, Больничный бульвар, Аустерлицкий мост, Бульвар Бастилии… На площади Бастилии меняем такси, перед тем съедая мороженое, и так далее. В первый раз после похищения дочери я не чувствовал себя одиноким. Так продолжалось до тех пор, пока отец Антуана не пришел на свидание вместе с сыном и не поднял скандал, что алкоголик якобы развращает ребенка.

«За твое здоровье», — сказал мне Майкл, мой новый приятель. «За твое», — отвечаю, и мы пьем вино. Пока пьем, Майкл мне что-то рассказывает про американских крыс и президента Рейгана, которого видел во время избирательной кампании в Лос-Анджелесе. Я ничего не понимаю, но это не мешает нам общаться. В церковь Святого Августина я заходил и после — то с бутылкой вина, то без нее… Тогда Майкл угощал меня крепким чаем. Чайный ритуал на колокольне церкви Святого Августина был далек от японского, но я был свидетелем любви, с которой Майкл его устраивал, как самоотверженно ковырял спичкой сине-коричневые, нежно-розовые, серебряно-зеленые, красно-желтые, как шафран, чайные листья. Они мне почему-то напоминали радужный спектр… Так, во всем Париже я приобрел единственного друга. Но это продолжалось недолго. Может, с месяц. Зайдя в очередной раз, я не нашел Майкла. Органист сказал, что тот улетел с птицами. «Как это с птицами?» — удивился я. «С колокольни он улетел в иное место, в более отдаленный мир», — сказал органист. Вот такая история… Ха-ха.

— Твои поиски контакта с миникоммуникабельными более чем похвальны, — сказала Мари-Луиза. — Смотри, Канзо Хонда уже здесь. Интересно, почему он не остался на церемонию вручения наград? Ведь команда «Идеал» выиграла гонки.

Хонда перешел террасу кафе и приостановился, как будто кого-то ища. Увидя Роберта, он помахал рукой и подошел к столику.

— Нельсон Пике сказал мне утром, что вы остановились в этой гостинице, — сказал Хонда, здороваясь с Робертом и Мари-Луизой. — Ситуация изменилась. Пике получил сотрясение мозга и, по мнению врачей, больше не сможет участвовать в мировом чемпионате этого года.

— Присядьте, — предложила Мари-Луиза.

— Вам кофе или вина? — спросил Роберт.

— Спасибо. Для кофе мое сердце слишком слабо, а вина не хочу. Какой страшный день. Вы видели катастрофу?

— Да, — ответил Роберт. — Несчастный день. Гибель Прайса омрачила радость победы Сенны.

— Мое состояние, — продолжал Хонда, — лучше всего охарактеризует хайку. «Этот мир, что вместила слеза! Он мог бы быть каплей росы — однако… Однако…»

— Вы интересуетесь дзен-буддизмом? — спросила Мари-Луиза.

— Да, — подтвердил Хонда. — Учение дзен-буддизма об истинной природе человека и должно стать основой для политических наук. Немец Вольф, энциклопедист эпохи Просвещения, говорил, что каждый человек тянется к счастью и что в нем закодировано стремление к совершенствованию. Власть и право — это стремление к наибольшему счастью наибольшего числа людей. Как успехи в общении с представительницей Комиссии, Роберт?

— Переживаю грандиозный период слюнявой болтовни, — сказал Роберт. — Самое странное, что понемногу это мне начинает нравиться.

— Я ему понемногу начинаю нравиться, — покачала головой Мари-Луиза.

— Нет, ты мне сразу сильно понравилась, а потом понемногу, понемногу.

— Что за каламбуры, люди, — сказал Хонда. — Давайте говорить серьезно. Ибо положение серьезное. Пике в этом году на старт не выйдет, так сказал профессор Сид Воткинс. Нам нужен пилот. Я ознакомился с результатами исследования Консилиума и пришел сюда, чтобы предложить Роберту Шарке контракт. Наше призвание — переделать мировое общество, а команда «Идеал» борется за авторитет Нобля в широких массах, то есть исполняет чрезвычайно важную миссию. Я процитирую Моше Маймонида, средневекового еврейского философа: «Слепец без поводыря постоянно спотыкается, потому что не может видеть, и оттого калечится сам и калечит других. Подобно этому различные сословия, каждый человек, согласно собственной темноте, — следует понимать низкий уровень Интеллектуального коэффициента и Коэффициента доброты, — приносит много вреда себе и другим». Государство Нобль пропагандирует порядок и прогресс.

— Эти слова Огюста Конта написаны на бразильском флаге, — сказала Мари-Луиза, неожиданно обнаруживая эрудицию инспектора Интерпола.

— Да, кажется, — сказал Хонда.

— Я согласен, — сказал Роберт. — Меня не нужно убеждать, как дрянного ветреника. Я уже сделал выбор.

— Каждый интерес в конце концов практический, — говорил Хонда. — Идеи тоже обретают смысл, только будучи применены к практике. Команда «Идеал» предоставит условия для заработка. Если вы выиграете этот мировой чемпионат, заработаете четыре-пять миллионов долларов.

— Но я буду стартовать при одном условии, — сказал Роберт. — На автомобиле, там, где помещают рекламу «Мальборо», будет написано большими буквами «Ненавижу русских».

— Но мы не можем разжигать вражду между народами.

— В противном случае я отказываюсь. Я буду принципиален.

— Это ваше последнее слово? — спросил Хонда.

— Да.

— Но ведь из-за этого мы не расклеимся, — обратилась к Хонде Мари-Луиза. — Это заинтригует обще-ственность и печать, а может, и поможет ему найти свою дочь Руту. Пусть он разъезжает со своим лозунгом. Ведь мы за свободу.

— Хорошо, — сказал Хонда. — Я уступаю. Слово шефа команды, Роберт! Вы поедете с лозунгом «Ненавижу русских». Но если ваш дебют в «Формуле-1» окажется посредственным, мы снимем с автомобиля эту надпись. Таково будет наше условие.

— Я согласен, — Роберт пожал протянутую ему Хондой руку.