Георгий Чистяков – Размышления о богослужении (страница 79)

А вскоре после этого – во время «красного террора» – Виссарион Михеевич был расстрелян большевиками. Дома сохранился его молитвослов с пометками, сделанными в Бутырской тюрьме за несколько дней до гибели. Он молился по этому молитвослову, молился регулярно – об этом говорит даже то, что в молитвах были вычеркнуты имена императора и всех членов царской семьи. Вероятно, он сделал это после отречения.

Варвара Виссарионовна была человеком верующим, – и отцовская религиозность во многом была связана с ее духовным опытом, ее примером. В одном из своих эссе он пишет об этом – о том, что мы приходим к вере не сами, а во многом благодаря людям, которых мы любим и уважаем.

Родители отца Георгия – мои бабушка и дедушка – тоже были людьми верующими, хотя в церковь регулярно не ходили. О многом скажет тот факт, что в 1944 году они, вступая в брак, обвенчались – в те времена в Москве совершалось не так много венчаний, тем более редкостью было, чтобы венчался офицер, который вот-вот должен был отправиться на фронт…

Ваши родители ведь тоже венчались не в самое благополучное для этого время – в 1970-е годы?

Да, незадолго до моего рождения. Они венчались через несколько лет после свадьбы – теперь это может вызывать вопросы, но мне представляется, что в те годы к венчанию относились очень серьезно; я знаю людей, которые говорили, что они не готовы к венчанию, хотя уже много лет состояли в браке… Мне кажется, что многие тогда венчались не сразу, вступая в брак, а позже, долго к этому готовились.

Какая вообще была атмосфера в семье, когда отец был жив?

Я не знаю, как сказать об этом в двух словах… Отца очень любили, очень ценили. Я могу сказать, что всегда старался все свои планы согласовать с отцовскими. Скажем, если мы летом живем на даче и я знаю, что в какой-то день приедет отец, естественно, я никуда не уезжаю, и этот день мы проводим вместе.

Вы недавно писали о поездке с сыном в Лавру. А с отцом вы сами много ездили, путешествовали?

Это удавалось, к сожалению, редко, обычно в то время, когда у отца был отпуск, который он всё равно загружал разными делами. Мы очень любили ездить вместе на велосипедах в окрестностях Раменского, Бронниц, недалеко от нашей дачи. Дальних поездок, к сожалению, было мало. За границей мы с ним были вместе единожды – в 1991 году в Ирландии. Это была поездка в составе большой группы школьников и студентов, организованная Фондом культуры. Отец тогда был за границей второй раз, а я впервые. Но и на него эта поездка произвела большое впечатление – он потом не раз ее вспоминал.

Вы с ним никогда не обсуждали каких-то богословских вещей, каких-то ваших сомнений? Бывали такие разговоры? Вообще как он старался передать веру, не перегнув палку, не оттолкнув от Церкви?

Обсуждали, конечно. Разных глубоких разговоров было, действительно, очень много, и отец всегда умел хорошо поддержать душевно: если испытываешь какие-то переживания, если плохо, тяжело, трудно, он в такие минуты мог очень хорошо посочувствовать, найти нужные слова.

А что касается веры, он воспитывал очень деликатно. Уже став взрослым, я понял, что он боялся, что нарочитое религиозное воспитание может отпугнуть ребенка от веры, от религии.

Он знал очень много случаев, когда ребенка водили на службу каждое воскресенье, и, как только он подрастал и получал возможность самостоятельно принимать решения, он бросал хождение в церковь, потому что его заставляли, для него это было вынужденным. Отец этого очень боялся. Поэтому никакого нарочитого религиозного воспитания дома никогда не было. Он брал меня на службы, но делал это изредка.

Какие-то вещи делал удивительно ненавязчиво – например, подарил мне детскую Библию, привезенную из Парижа, потом детскую Библию другого издательства, уже изданную в России, в Издательском отделе Московской патриархии. Потом подарил учебник Закона Божьего протоиерея Серафима Слободского – и я стал его самостоятельно читать, довольно много из него узнал. А потом как-то, когда мы с отцом вечером пили чай на кухне, он вдруг спросил меня, что такое «антиминс». И я ответил ровно теми словами, которые прочел в учебнике Слободского. Он неподдельно удивился и спросил, что такое «илитон». Этого я уже не знал – и он спокойно объяснил. В тот момент он понял, что его подарок пошел на пользу и что я его активно использую.

Мама – тоже человек верующий. Более того, она происходит из духовных. Ее дед – священник Митрофан Петровский – служил в Саратовской губернии, затем в Воронежской губернии, в Лисках; в 1930-е годы он погиб, был репрессирован. И прадед – отец Василий Смирнов – был священником Саратовской епархии. Он умер до революции, в 1908 году.

Иеромонах Иоанн (Гуайта) назвал отца Георгия человеком молитвы. Как вы думаете, почему?

Отец всегда говорил, что молитва – это очень личное. Всегда ссылался на евангельские слова о том, что нужно молиться втайне, уйдя в свою комнату, закрыв дверь. Поэтому в его молитве никогда не было ничего нарочитого. Это была действительно закрытая сфера; но я знал, что молитва в его жизни имеет огромное значение!

Помните ли последние службы отца?

Да, конечно. Последний раз он служил литургию Преждеосвященных даров в самом конце марта 2007 года. На ней я не был, но бывал довольно регулярно на его службах в последний год его жизни – и каждый раз видел, как ему тяжело, как трудно – он очень плохо себя чувствовал, – но служение литургии придавало ему силы, нередко в середине службы он буквально оживал.

У него было хроническое заболевание крови, которое поддавалось лечению, но очень сильно осложняло его жизнь, поэтому уже в 2000-е годы мы знали, что он болеет, что он плохо себя чувствует, что он устает больше, чем раньше, но, тем не менее, он продолжал служить. Но в последние месяцы жизни он уже не мог служить – у него была неизлечимая опухоль мозга, глиобластома, часть тела была парализована.

Вы видели когда-нибудь, как отцу Георгию исповедовались дети? Да и взрослые… Что это были за исповеди?

Конечно, видел. Да и многие видели в Косме длинные очереди. Они и теперь есть – к отцу Александру Борисову, к отцу Иоанну (Гуайте), к другим священникам.

Я видел, как отец исповедует во время детской литургии. Он относился к детям всегда очень тепло, очень дружелюбно. Было видно, что детям с ним легко.

В одном из фильмов об отце есть такие кадры – их случайно сняли, – как он исповедует в храме РДКБ женщину. Женщина рыдает, видно, что, скорее всего, это мать, потерявшая своего ребенка. И отец как-то очень тепло ее утешает…

Мне вспомнился еще один эпизод. Дело в том, что мой дед Петр Георгиевич Чистяков похоронен на Калитниковском кладбище. И на протяжении многих лет в день его смерти 18 апреля мы туда приходили, и отец всегда старался этот день освободить, послужить панихиду на могиле отца. Однажды служивший священник попросил его выйти на исповедь. Народу было совсем немного, всего несколько старушек, постоянных прихожанок Калитниковского храма, отец их исповедовал.

Спустя какое-то время моя бабушка пришла туда же на службу – она там довольно часто бывала, там ее знали, – и эти старушки сразу же обступили ее и стали спрашивать: «Ольга Николаевна, когда же в следующий раз приедет ваш сын? Он такой замечательный батюшка! Он так замечательно исповедует, он так нас утешил, так нас поддержал». Бабушка пересказала это отцу, и тот очень удивился, сказал: «Я поговорил с ними очень кратко, и вроде ничего особенного там не было». Но, я думаю, даже в таком кратком разговоре чувствовалась его любовь.

В чем бы вы хотели быть похожим на отца? Чему по-хорошему завидовали?

Меня всегда поражала его невероятная работоспособность – умение одновременно служить, читать лекции, встречаться с людьми, заниматься общественной деятельностью. Меня всегда восхищало его потрясающее знание иностранных языков, прекрасная память.

Историком вы стали благодаря отцу?

Да, он на меня очень сильно повлиял в этом плане.

Летом мы с ним бывали в разных церквях в окрестностях нашей дачи, иногда ездили на службу. И вот осенью 1994 года, вернувшись в Москву, я решил постараться что-то узнать о тех приходах, где мы с отцом побывали, и стал смотреть книги, которые были дома. Заглянул в двухтомник «Памятники архитектуры Московской области», прочел. Там, кроме всего прочего, были ссылки на дополнительную литературу, в том числе на работу братьев Холмогоровых «Исторические материалы о церквях и селах XVI–XVIII веков»; это выписки из исторических документов по Московскому уезду. Оказалось, что ее можно найти только в Исторической библиотеке.

Г.П.Чистяков с сыном Петром.

Москва, 1984 год

Я посоветовался с отцом, отец одобрил мой интерес, сказал, что в свое время он тоже читал статьи Холмогоровых, посвященные бронницким церквям (потому что его детство тоже прошло на даче в Отдыхе, и все эти церкви были ему знакомы с детства). А на меня книга Холмогоровых произвела колоссальное впечатление: я понял, что история – это не только глобальные события, о которых можно прочитать в любом учебнике; я понял, что исторические места – это не только Кремль и Красная площадь и их ближайшие окрестности; я осознал, что история есть у любой церкви, у любого села, у любой деревни.