Георгий Чистяков – Размышления о богослужении (страница 22)

И здесь очень важно понять и почувствовать, что литургия не изображает и не повторяет Тайную Вечерю, литургия не изображает смерть и Воскресение Христово. Литургия даже не напоминает нам о них, а именно включает нас в Тайную Вечерю и являет нам Его смерть и Его Воскресение. Александр Шмеман постоянно подчеркивает, что литургия ничего не изображает: она являет нам Его смерть, она являет нам Его Воскресение. Литургия, таким образом, – это не Божий театр, в котором при помощи символических действий воспроизводится история смерти и Воскресения Христова, история Его Тайной Вечери и т. д. Литургия – это что-то абсолютно непостижимое умом. Она ничего не изображает и не повторяет; она являет. Она включает нас в Тайную Вечерю и являет нам Царствие Божие.

И не случайно поэтому ее торжественная часть начинается словами: «Благословенно Царство Отца и Сына и Святаго Духа ныне и присно и во веки веков. Аминь». Что значит «благословить Царство»? Это значит признать и исповедать его как высшую и последнюю ценность, как главное в нашей жизни. И поэтому мы исповедуем Царство «ныне и присно и во веки веков». И вся община без исключения восклицает на это свое «аминь»: «да, так есть и так будет». И беда наша, наверное, заключается еще и в том, что в сегодняшней церковной жизни не вся община, а только певчие на клиросе (и далеко не всегда эти певчие – участники литургии, иногда это просто специально приглашенные в хор артисты) восклицают это «аминь». Ведь это наше с вами «аминь», «аминь» всей нашей общины, всей без исключения: да, так есть и так будет! Есть очень хороший обычай в Украине, когда поет весь храм. У греков так тоже бывает, что поют не певчие, а весь храм, все до единого.

Как-то я был в греческом храме в Париже, и старый, почтенный и очень мудрый настоятель перед началом службы передо мной извинился и сказал: «Наверное, вам будет трудно участвовать в нашей литургии». Я не понял, почему. Служба началась. Надтреснутым своим старческим голосом он произнес: «Благословенно Царство…» – и все, кто находился в храме, человек триста как минимум парижских греков воскликнули «аминь», и на каждое из прошений, которые он тихим своим голосом возглашал: «Миром Господу помолимся», – они отвечали «Господи помилуй» все вместе. В храме не было ни одного человека, который бы не пел. Ну, разумеется, далеко не у всех молящихся был музыкальный слух, далеко не все умели петь. Разумеется, в этом хоре не было регента, и поэтому действительно первые десять минут вынести эти песнопения, вынести эти восклицания «Господи, помилуй» и «аминь» в конце, после возгласа, мне было трудно. Но как только эти первые десять минут прошли, я понял, в какой удивительной литургии я сегодня принимаю участие. Я понял, что эта литургия – подлинное торжество веры, подлинное наше включение в мистическую жизнь Церкви, в Тайную Вечерю Христову и в тайну смерти Господа, в тайну Его Воскресения.

Да, мы привыкли участвовать в чинных богослужениях, где поются достаточно сложные и прекрасные песнопения. И много есть в песнопениях церковных такого, что очень важно для слуха верующего человека, что пробуждает в нас молитвенный дух, что умиляет нас и восхищает не в переносном даже, а в прямом смысле этого глагола – поднимает нас на небо. Потому что литургия – это таинство, в котором мы с вами становимся гражданами не простого царства, а Царства Небесного. Поэтому богослужебные песнопения для нас не просто очень дороги как память о вере наших предков – нет, они нужны нам для пробуждения нашей собственной веры. Но, с другой стороны, когда поет весь храм, все вместе, все до единого, это делает литургию совершенно особенной, абсолютно ни с чем не сравнимой, это делает литургию уже не простой [службой] в церковном смысле, а подлинным таинством, где всё непонятно и всё удивительно прекрасно. И действительно, через участие в такой литургии становишься другим, делаешь шаг в то Царство Небесное, которое нам уже даровано, которое среди нас уже присутствует, уже живет своей жизнью, но которого мы с вами упорно не замечаем. Вот почему нам всем вместе надо думать о том, как мы можем участвовать в литургии, как мы можем не вслушиваться в то «аминь», которое поют певчие на клиросе, а сами все вместе возглашать это древнее слово, которое, повторяю, означает: «да, так есть и так будет».

Поскольку сейчас идет рождественский пост, скажите, чего нельзя есть в это время?

Старые московские священники на так прямо поставленный вопрос прямо отвечали: «Людей нельзя есть». Мы с вами должны понять, что пост – это не диета, не воздержание, что пост – это наше добровольное приношение Богу. Это первое. Пост может быть только добровольным. Поэтому насильно заставлять людей, особенно больных людей, есть постную пищу нельзя. Это грех. Во-вторых, пост должен быть по силам. Поэтому каждый и каждая из православных христиан и христианок должны обсуждать со своим духовником: до какой степени мы в силах поститься. Одному по силам пост по уставу; другому – особенно это касается начинающих христиан, которые только первый, второй или третий раз вступают в пост – не по силам еще уставной пост. Духовник вам может посоветовать, каким образом вы сможете пройти сорокадневное очищение постом. Для третьих пост пищевой в силу болезни, в силу диеты должен быть ослаблен или даже отменен. Но по уставу в дни Рождественского поста рекомендуется есть пищу растительную и рыбу, за исключением среды и пятницы. Что же касается молочной и мясной пищи, то уставом эта пища не рекомендовалась в дни поста по одной простой причине: она была тогда гораздо дороже, чем растительная пища. Пища постом должна быть не только не мясная, но она еще должна быть и простая. Потому что очень страшно, когда мы постом начинаем всякие разносолы вкушать: без мяса, без молока, без масла, но разносолы и всякие вкусности. Нет, пост – это прежде всего время простой пищи, простой трудовой жизни.

В Типиконе написано, что в Рождественский пост в понедельник, среду и пятницу – сухоядение и нельзя есть до трех часов дня. Как вы это прокомментируете?

Это вопрос трудный, его надо обсуждать каждому и каждой со своим духовником. То, что написано в Типиконе, адресовано людям, уже достаточно высоко поднявшимся по лестнице духовной жизни. А с нами получается вот что. Ведь не есть и не пить гораздо легче, чем что-то делать: чем молиться, чем трудиться, чем делать добрые дела. И поэтому очень часто мы, начинающие христиане, идем как раз по этому пути, по пути наименее трудному: по пути следования запретам. И тогда без роста в молитвенном смысле, без нашего ежедневного участия (как Типиконом положено) в богослужении мы только одно вырываем из духовной жизни – пост. В посте мы стоим уже на двадцатой ступеньке духовной лестницы, а в молитве и во всём остальном – на первой или второй. Разрушительно для человека, когда вся духовная жизнь сводится только к буквальному выполнению пищевых требований Типикона. Поэтому мы должны с вами равномерно расти и в смысле милостыни, и в смысле молитвы, и в смысле поста. И полностью выполнить указания Типикона можно только в том случае, если мы находимся уже на очень высокой ступени нашего духовного развития. Более того, если мы с вами делаем добрые дела так, что у нас на это уходит всё наше свободное время, – вот тогда мы можем по Типикону поститься. В прочих случаях это может оказаться не постом, а диетой. А такая диета никому не нужна. Старец Зосима, наш знаменитый московский святой, пока еще не прославленный, говорил:

«Не есть – это еще не пост, еще не подвиг. Бесы вообще ничего не едят. А разве можно назвать постом то времяпрепровождение, которому они предаются?»

Относительно непостижимости литургии для ума. Есть ли какие-то пути для людей, которые привыкли всё больше через ум воспринимать?

Раскрыть сердце. Нам с вами необходимо, если мы хотим быть христианами, раскрыть сердце. Я думаю, что как раз чтение книг тут нам не поможет. Нам может помочь только одно: наш собственный жизненный опыт. Задача заключается не в том, чтобы замыкать себя в какие-то схоластические рамки, а в том, чтобы жить полноценной жизнью. И вот через жизненный опыт вы сумеете постичь это не выразимое в словах измерение литургии.

Я, когда начинала входить в духовную жизнь, читала вместе с Евангелием книгу отца Александра Меня «Сын Человеческий».

Это очень ценное и разумное замечание. Потому что, конечно, мы с вами можем механически читать евангельский текст, а можем читать его с молитвой и размышлением. И главное – читать его с комментариями. Тогда мы с вами за каждым словом Евангелия начнем видеть ту глубину, какая у этого слова есть. А так очень часто, действительно, бывает, что мы скользим по поверхности евангельских слов, не обращая внимания на те глубины, которые в них содержатся. Бывает даже так, что мы с вами очень хорошо знаем, что в Евангелии за чем следует, какая притча после какой рассказана и о каком чуде где повествуется, но при этом не чувствуем всего того, чту за этим стоит. Знаем Евангелие событийно, но не знаем его глубин. Поэтому давайте не просто читать Евангелие, но находить комментарии к каждому евангельскому тексту.