Георгий Апальков – Хроники вымирания (страница 13)
– Я только… – начала было оправдываться девушка, но очень скоро поняла, что говорить с бабкой сейчас у неё нет совершенно никакого желания. Игнорируя все дальнейшие слова соседки, девушка вернулась к телефону и стала писать сообщение матери.
Через время шумы снаружи вновь стихли. Больше не слышно было привязанного к каталке больного, бившегося в исступлении, не звучали больше ни крики медсестёр, ни голос доктора. Бабка и девушка смиренно сидели в палате, больше не стремясь выйти за дверь и попытать счастья там, в коридоре. Когда бабка поняла, что её автобус уже ушёл, она перестала нервничать и приняла свою участь: ещё одна ночь здесь, в больнице… Что ж, пусть будет так.
Девушка же забыла обо всём на свете: и про выписку, которая должна была состояться сегодня, и про старуху на соседней койке, и про то, что она наблюдала некоторое время назад в коридоре. Она всё сидела и ждала ответа от матери, которая почему-то до сих пор не прочитала её сообщение. Может, позвонить? Да нет: в сообщениях как-то лучше: вдруг занята чем-то.
Бабка стояла у окна и смотрела на больничный двор, в котором изо дня в день ничего не происходило. Лучше занятия в сложившихся обстоятельствах она себе придумать не могла: всё смотрела на деревья, на птиц, на природу и думала о вещах, которые приходят в голову только на финишной прямой перед вековым юбилеем. О вещах, понятных только ей и тем, кому посчастливилось дожить до тех же лет и остаться при этом в здравом рассудке. О вещах, о которых можно думать, только глядя на природу, море или белый потолок в своём скромном, но милом сердцу родном доме.
До самого вечера в палате номер девятнадцать не прозвучало ни слова. Обе её обитательницы пребывали в задумчивости, и общаться друг с другом их совершенно не тянуло. Так продолжалось ровно до того момента, пока им обеим не захотелось подкрепиться.
– Ужина-то, наверное, сегодня не будет уже, – сказала бабка, отнимая от подоконника затёкшие локти.
– Наверное.
– У тебя хоть перекусить-то чего-нибудь осталось?
– Да, было, вроде, что-то.
– Надо тоже посмотреть. Добра-то полно, да как бы оно попорченным не оказалось.
Бабка достала из своих пакетов пару варёных яиц и половину старого, ничуть не аппетитного и жутко крошившегося батона и взялась трапезничать. Девушка последовала её примеру: отыскала в тумбе начатую пачку чипсов и непочатую газировку и приготовилась утолять, в общем-то, не очень сильный голод. Разделавшись с неподатливой яичной скорлупой, бабка мельком взглянула на девушку. Даже со своим изрядно подсевшим зрением она увидела, что соседка её питается всякой дрянью, и поспешила ей об этом рассказать: вдруг та не в курсе.
– Господи, ой… Молодая такая, а уже желудок гробить! Потом будешь как я: в старости из больниц да поликлиник не вылезать, – говорила старуха, держа в одной руке очищенное, блестевшее в лучах заходящего солнца яйцо, а в другой – батон, наполовину упакованный в полиэтиленовый пакет.
Девушка искоса посмотрела на бабку и как обычно ничего не ответила: в свои девятнадцать она уже имела достаточный опыт общения с пожилыми людьми, чтобы понимать, что защищать свой образ жизни перед ними бессмысленно. Всё, что ни делается молодым, для старого – бельмо на глазу. То не так, это не так, гляди сюда, как надо… Весь этот ЕГЭшный конфликт отцов и детей не будет стоить этого самого блестящего в лучах заката яйца, когда наука и технический прогресс явят на свет симуляцию, всего-то-навсего позволяющую старикам на исходе лет проживать свою собственную жизнь заново. Вложить весь свой альтруистически-воспитательский пыл в нивелирование всего нажитого ими горького опыта и в новое прочтение счастливейших страниц собственной биографии. Тогда-то молодость получит, наконец, возможность делать всё по-своему, без назойливого жужжания чужих нотаций над ухом.
Поглощая чипсы и запивая их газировкой, девушка углублялась в эту свою мысль и развивала в голове идею той самой симуляции, о которой она только что вскользь подумала. Бабка же, увидев, что девушка её игнорирует, обиделась и замолчала. В памяти её всплыла поговорка: «Когда я ем, я глух и нем». Сколько раз давным-давно, за большим столом в деревенской избе, её вместе с братьями и сёстрами осаживали отец с матерью этой самой поговоркой! И как она негодовала тогда! И как ей теперь хотелось бы отдать все оставшиеся впереди годы, чтобы хоть на денёк вернуться за тот самый стол!
Когда трапеза закончилась, настало время других повседневных нужд.
– Так, а это… А как же ж нам теперь в туалет-то ходить?! – изумлённо спросила бабка, будто бы только сейчас задавшаяся этим вопросом, – Раз доктор – умный такой – в палате сказал сидеть, это чего ж… Под себя нам что ли это-самое?!
– Да зачем же? Можно ведь и в раковину…
– В раковину! Х-ха! Поди-ка, раскорячься! «В раковину»… А потом – упади, окочурься и опозорься напоследок! Э-э, нет! Щ-щ-щас-ка! Посидели – пора и честь знать.
Бабка встала с койки и, чуть прихрамывая на затёкшую ногу, зашагала к двери.
– Куда вы?!
– В туалет! «Куда»…
– Нельзя! Сказали же – нельзя!
– И что ж теперь?!
– Вы же сами там всё видели! Сами доктора слышали! – девушка незаметно для себя повысила голос.
– Тебя ещё не хватало! Поори тут ещё! «Доктора слышали»… Слышали! Да только сколько можно-то уже?!
– Не ходите! – сорвалась на крик девушка и встала с постели, сама не понимая, для чего.
Бабка лишь махнула рукой и похромала дальше к выходу.
– Они мертвы все! – озвучила вдруг девушка страшную догадку, которая мучила её весь день, и которую она всё это время держала в себе, боясь облечь её в слова даже в своей голове.
Бабка остановилась, держа ладонь на дверной ручке.
– Кто? – оглянувшись через плечо, спросила она.
– Все: и доктор, и медсёстры – все. Иначе к нам бы давно уже кто-то пришёл.
– А при чём здесь мертвы-то? Забегались поди: по душу буйного того полиция, наверное, приехала, главврач…
– Да болен был этот буйный! Заразен! Помните, карантин вчерашний? Там, в общем, на самом деле вирус, который… Долго рассказывать вам… Лучше сядьте, я всё покажу!
– Куда сядьте?! Я в туалет хочу!
– Минуту всего! Это правда важно. Вас… Вас там убить могут, за дверью!
Слова девушки представлялись бабке сущим безумием. Ей хотелось вправить молодой соседке мозги: прижать её к стенке и хорошенько объяснить, что к чему, начиная с её тупого предложения сходить по-маленькому в раковину и заканчивая в принципе всем, что этой дуре набитой нужно знать о жизни. Но слова о смерти подействовали на старуху отрезвляюще. Неважно, о чём она говорит и что имеет в виду, но что, если и впрямь за дверью их караулит смерть? Без разницы, какая – просто смерть. К встрече с ней она ещё не готова. Только не сейчас! Только не здесь! В этом году, как и все последние десять с лишним лет, она просила у бога только одного: дожить до двенадцатого декабря – до дня рождения единственной внучки. Единственного отпрыска, которым она всё ещё хвасталась при случае соседкам и соратницам по вечерним скамеечным посиделкам. Внуков бабка тоже любила, но внучку обожала особенно. Сама же внучка на дух не переносила бабку и всячески сторонилась её: никогда не звонила, чтобы справиться о здоровье и уж тем более не приезжала в гости. Но бабка всё равно души в ней не чаяла и отчасти даже радовалась тому, какая та гордая: такая-то точно протопчет себе в жизни дорогу и выбьется в люди. День рождения был поводом, чтобы позвонить ей и аккуратно, невзначай пригласить в гости. Так она делала из года в год, но внучка всё не приезжала. И каждый раз она надеялась на чудо, и даже думала, что год, в который внучка приедет-таки, погостить, станет для старухи последним. И ей было бы не жаль, если б так оно и случилось. Но до тех пор… До тех пор – нет уж. До тех пор она будет заставлять себя жить, пусть даже когда-нибудь это и станет в тягость.
– Ладно, показывай, что там у тебя, – согласилась бабка, отняла ладонь от дверной ручки и поковыляла к койке девушки.
Девушка же достала телефон и нашла видео, на которое наткнулась всего несколько минут назад, хрустя чипсами и запивая их газировкой. Видео было снято в их городе. Оператор находился в салоне автомобиля и трясущейся рукой снимал бредущих по дороге окровавленных людей с разбитыми лицами, кровоточащими ранами на теле и оторванными конечностями. Заметив машину, искалеченные люди на дороге встрепенулись и побежали к ней. Водитель нажал на газ и уронил телефон. Дальше – чёрный экран и приглушённая ругань за кадром. Потом, уже ближе к концу видео, снова появлялось лицо мужчины, перекошенное первобытным ужасом.
– Это везде. Везде вообще сейчас! Не знаю… Я просто в ах… – и дальше мужчина пытался выразить свои чувства во всех их сложных полутонах скудной палитрой своего словарного запаса.
– И чего? – спросила бабка, когда видео закончилось.
– В общем, эти люди, – начала девушка, – Они носители вируса. Мы все – носители. Во всяком случае, так говорят. После смерти носитель не умирает, а остаётся жить, только… Только в каком-то другом состоянии, как я поняла. Он перестаёт узнавать родных, близких, перестаёт говорить – вообще перестаёт быть тем, кем он был до этого. Всё, что он делает – это нападает на живых, чтобы… Видимо, чтобы убить их и дать вирусу в них выйти из… Не знаю… Какого-то спящего состояния или типа того.