Георгий Абрамов – «Путь к себе» (страница 6)

Глава 2

Я помню, как ещё вчера казалось, что мир стоит на месте. Серые панельные дома, одинаковые детские площадки и мы, дети, в неизменной школьной форме — коричневые платья для девочек, синие костюмы для мальчиков. Всё было предсказуемо, как восход солнца. Родители ходили на работу, мы — в школу, а дома нас ждали тёплый ужин и вечерние новости, где всё было гладко и ровно. Но потом что-то начало скрипеть. Сначала потихоньку, потом всё громче и громче. Слова, которые раньше звучали как далёкий гром, начали проникать в нашу жизнь. «Перестройка», «демократия», «гласность» — они звучали непривычно, будоражили, но мы, дети, ещё не понимали их значения.

А потом грянуло. Появилось ощущение, что привычный мир перевернулся. Стены, воздвигавшиеся десятилетиями, рухнули. Распад СССР был для нас не параграфом из учебника истории — нам довелось увидеть его воочию. Я помню, как мама впервые пришла домой с пустыми руками, без привычных пакетов с продуктами.

— Сокращение, — тихо сказала она, и в её глазах была растерянность, которой я раньше никогда не видела.

Отец тоже стал меньше времени проводить на заводе, а потом и вовсе перестал туда ходить. На работе, где он, казалось, был незаменим, вдруг появилось слишком много «лишних» людей.

Для нас же одним из, казалось бы, незначительных, но ярких изменений, которое отчётливо показало, что пришли другие времена, стала школьная одежда. В один прекрасный день вместо привычной строгой формы мы увидели вокруг себя в классах пёстрое море. Девочки в ярких юбках и блузках, мальчики — в джинсах и футболках. Словно с нас сняли невидимые оковы. Сначала было непривычно, даже немного неловко, но потом пришло чувство свободы. Можно было выбирать, что надеть, мы могли выражать себя через одежду.

Тем временем предприятия, где трудились наши родители, либо закрывались, либо перестраивались, и это порождало тревогу. Поиск новой работы, освоение новых навыков — это стало частью их жизни, а значит, и нашей. Перемены казались слишком быстрыми. На улицах появились яркие вывески, на месте магазинов, где раньше были только полупустые полки, открылись новые. Всё стало другим. Казалось, будто вчера мы были частью единого, монолитного целого, а сегодня всё разлетелось на мелкие осколки, оставив нам лишь страх неизвестности.

В нашей квартирке, где когда-то звучал смех, теперь поселилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь урчанием пустых желудков. Не хватало не то что на мелкие радости, но даже на самое необходимое. Жизнь превращалась в марафон на выживание, а стыд и отчаяние сплетались в тугой узел в груди. Мысли о помощи мелькали, но тут же гасли. Протянуть нам руку было некому. Родных, тех, кто мог бы поддержать, мы не имели. Родители были одни в этом мире — со своими проблемами, с нашим голодом. Каждый вечер, засыпая с пустым желудком, я мечтал о простых вещах: о полной тарелке горячего супа, о свежем хлебе, о том, чтобы больше никогда не слышать этого мучительного урчания, которое стало саундтреком нашей жизни. Мы верили, что когда-нибудь это закончится. Верили, потому что больше ничего не оставалось.

Брат отца, дядя Серёга, который двенадцать лет провёл в тюрьме, освободился. Он имел полное право вернуться в квартиру, ведь эта жилплощадь, унаследованная от нашего деда, принадлежала ему так же, как и всем нам.

Тот день, когда я впервые его увидел, до сих пор стоит у меня перед глазами. Встреча эта, признаюсь, была несколько неожиданной, ведь я ожидал увидеть кого угодно, но только не того, кто предстал передо мной. Мой папа — сильный и закалённый жизнью человек. Он всегда был для меня примером мужественности. От него исходила уверенность, которая, как я потом узнал, была следствием его нелёгкой судьбы. И потому я думал, что и на теле дяди Серёги будет множество татуировок, которые расскажут о его испытаниях. Я представлял себе его мощные плечи, покрытые разными узорами, и руки, где каждая линия будет как история. Но реальность оказалась совершенно иной.

Когда дверь открылась, на пороге стоял мужчина, который абсолютно не вписывался в мои представления о бывшем заключённом. На нём не было ни единой наколки. Голова была покрыта густыми пепельно-русыми волосами, которые спускались ниже плеч, мягко обрамляя лицо. Они казались такими светлыми, почти как у славянских мифических героев. Но самым поразительным были его глаза. Они скрывались за огромными круглыми линзами очков, которые придавали ему почти академический вид. В них читалась какая-то тихая мудрость, задумчивость, которую я обычно связывал с людьми, посвятившими себя науке или глубоким размышлениям. В общем, вместо грозного зэка передо мной предстал человек, больше похожий на преподавателя биологии, который, стоя у доски, увлечённо рассказывает о строении клетки или о загадках морских глубин. Или на опытного бухгалтера, внимательно сверяющего цифры в толстой книге доходов и расходов. Это противоречие образа, который я нарисовал в голове, и реального дяди Серёги поразила меня. В первый момент я даже не мог поверить, что передо мной брат моего отца, человек, чья жизнь, как мне казалось, должна была оставить на нём более явные тёмные следы.

Но всё же Серёга не был учителем биологии, и с его появлением на наш дом, будто чёрная туча, обрушились беды. Всё началось с глухих, но настойчивых стуков в дверь. Незнакомцы с суровыми взглядами требовали вернуть деньги, которые, как оказалось, тот им задолжал. Они говорили о каких-то картах, о каких-то процентах, и каждый визит оставлял в нас тревожный отпечаток, будто след от грязных рук.

Потом начали пропадать вещи. Сначала мелочи, что можно было списать на случайность. Но потом они стали исчезать с пугающей регулярностью: пропадали то отцовские инструменты, то просто дорогие для кого-то из нас предметы. Каждый раз, когда мы обнаруживали пропажу, в воздухе повисал невысказанный вопрос: «Это он?» Споры перерастали в крики, крики — в кулаки. Я часто просыпался от грохота, от тяжёлых ударов, от материнских слёз. Дядя Серёга стоял где-то в тени или, наоборот, был центром этого хаоса, а отец с искажённым гневом лицом пытался остановить его, а иногда и просто выпустить пар. Каждый день стал похож на прогулку по минному полю. Мы боялись, что каждый следующий шаг, каждое следующее слово приведут к новой беде. Серёгина тень падала на нас, а вместе с ней — страх, потери и невыносимая тяжесть. Мы теряли не только вещи, но и покой, уверенность в завтрашнем дне. Дом превратился в место непрекращающихся разборок, причиной которых так или иначе становился брат отца.

Однажды, вернувшись из школы, я, как обычно, уединился в своей комнате. Мой отец, Серёга и Тимоха азартно играли на кухне в карты, и их оживлённые голоса смешивались с шелестом тасуемой колоды. Вдруг раздался настойчивый стук в дверь. Я не раздумывая направился открывать. На пороге квартиры стояли двое мужчин в форме милиционеров. Сердце ёкнуло. Не успев вымолвить ни слова, я инстинктивно захлопнул дверь и как ошпаренный влетел на кухню.

— Менты! — воскликнул я, стараясь перекричать царивший там шум.

Тотчас же воздух на кухне словно загустел от напряжения. Игроки, мгновенно сообразив, что происходит, не стали терять ни секунды. Втроём, словно единый организм, они метнулись к окну и, не задерживаясь, выпрыгнули наружу.

Треск ломающейся двери заставил меня вздрогнуть. Звук был резким, агрессивным, словно кто-то пытался прорваться сквозь тишину квартиры. Сердце забилось где-то в горле, и я инстинктивно сжался в углу, пытаясь стать невидимым. Шаги. Тяжёлые, уверенные, они звучали всё ближе, заглушая даже моё испуганное дыхание. В квартиру ворвались люди. В форме. Их фигуры, казалось, заполняли всё пространство, а их взгляды, скользящие по стенам, по мебели, искали что-то или кого-то. Я чувствовал их присутствие, как холодный сквозняк, проникающий под кожу. Они осматривали комнату, их голоса звучали глухо, но я различал в них напряжение и разочарование.

— Никого, — прозвучало наконец. И тогда их внимание переключилось на меня.

Я сидел забившись в угол и чувствовал, как их взгляды пригвоздили меня к полу. Испуг сковал всё моё тело, я не мог пошевелиться, лишь глаза мои, широко распахнутые, следили за ними. Один из них, самый крупный, с жёстким лицом, сделал шаг вперёд. Его рука взметнулась, и я увидел блеск дубинки, направленной прямо на меня. В этот момент я закрыл глаза, ожидая удара. Но его не последовало.

— Постой, — послышался другой, более спокойный голос. — Не трогай. Он ещё ребёнок.

Я почувствовал, как тяжесть свалилась с моих плеч, хотя боялся открыть глаза. Затем ощутил, как кто-то наклонился ко мне. Не грубо, но настойчиво. Я рискнул приоткрыть веки.

Надо мной склонилось лицо. Мрачное, строгое, но без той агрессии, что я чувствовал мгновение назад. И тут милиционер низким, угрожающим голосом произнёс слова, которые врезались мне в память:

— Такой же бандит растёт!

Слова эти эхом отдавались в моей голове, смешиваясь с пульсацией крови в ушах. Я не понимал их до конца, но чувствовал звучащее в них обвинение. И в этот момент, глядя в глаза человека в форме, я ощутил, как страх сменяется чем-то другим — непонятным, но сильным, как предчувствие.