Георг Лихтенберг – Афоризмы (страница 11)

Мир существует не для того, чтобы мы его познавали, а для того, чтобы мы воспитывали себя в нем[114]. Это идея Канта.

Мир по ту сторону шлифованных стекол[115] важней, чем по ту сторону океана, и, возможно, превзойден лишь миром по ту сторону могилы.

В половине 1791 года у меня зародилась мысль, которую я не могу еще хорошо передать. Здесь я укажу лишь немногое, а в дальнейшем буду вести наблюдение тщательней. Я испытываю крайнее недоверие ко всякому человеческому знанию, исключая математику, недоверие, почти переходящее в письменное «оскорбление действием».

И если меня еще что-то привязывает к физике, так это надежда открыть для человечества что-нибудь полезное. Мы обязаны искать объяснения и причины, потому что без этого стремления я не вижу иного средства действовать. Разумеется, кто-нибудь может охотиться неделями и ничего не подстрелить, но ясно также, что и дома он, безусловно, ничего не подстрелит, в то время, как в поле на его стороне вероятность, как бы мала она ни была. Мы должны, конечно, за что-то ухватиться. Но так ли обстоит дело, как ты себе представляешь? И вот я спрашиваю себя вновь: что называешь ты «быть таким», как ты представляешь себе? Твое убеждение, что нечто является именно таким, ведь уже что-то значит — а о прочем ты ничего не знаешь...

Не без основания смеются над попыткой того человека[116], который хотел отучить свою лошадь от корма. Она, к сожалению, околела именно в тот день, когда он уже твердо надеялся, что она, наконец, овладеет этим искусством. Когда стремишься поумнеть, подобное случается не только со швабами, но и со многими людьми.

Имеется ведь слово божие, указывающее, как лучше мыслить и более уверенно исследовать природу[117]. Лучший комментарий к нему — Novum organum[118] Бэкона.

Тот факт, что бог, — или что бы там ни было, — привлек человека к продолжению рода путем полового удовольствия, является, с точки зрения высоких принципов Канта, делом нравственно сомнительным[119].

No popery[120]! Долой любого папу! Чтобы там ни было! Пап достаточно повсюду.

Разве это уж такой редкий случай, когда философия лишает возможности философствовать?

Ах, если бы сказать что-нибудь действительно парадоксальное, над чем еще ни один человек не задумывался даже вскользь!

Почему я верю в это? Разве это достоверно?

Да, обо всем высказывать свое собственное мнение и добавлять к нему возможно больше нового! Без этого ничего не выйдет...

Следует стремиться увидеть в каждой вещи то, чего еще никто не видел, и над чем еще никто не думал.

Когда ты изучаешь какую-либо вещь и она станет хорошо известной тебе и знакомой во всех отношениях, следует пытаться сопоставить ее со всеми предметами, порой с самыми отдаленными, путем сравнений, аналогий, объяснений, а прочие вещи сопоставлять с ней.

Странно, что только исключительные люди совершают открытия, кажущиеся нам впоследствии такими легкими и простыми. Это означает, что требуются очень глубокие знания, чтобы заметить простейшие, но подлинные отношения вещей между собой.

Человек — существо, ищущее причин; его можно было бы звать искателем причин в системе разумных существ...

Острый ум — изобретатель, а рассудок — наблюдатель.

От моих старых принципов заставляют меня отказываться не мои индивидуальные успехи, а успехи самой науки.

Стремиться все малое увеличивать и наблюдать, что возникает при усилении свойств; а большие вещи, напротив, уменьшать с той же целью. Это плодотворный источник новых идей. По крайней мере, с этим связаны великие открытия, однако вряд ли к ним пришли таким путем.

Стремиться находить в большом все то; что наблюдаешь в малом, и наоборот. Например, все, что говорит и делает ребенок, делает и взрослый человек в тех областях, где он еще ребенок и остается ребенком потому, что ведь мы — взрослые дети.

Слова эти весьма банальны, но опытный человек проникнет в их глубокий смысл. Мы, правда, уже не бьем стол, о который стукнулись, но для других подобных же ударов мы изобрели слово «судьба», которую виним во всем.

Чтобы увидеть новое, необходимо сделать нечто новое.

Естествознание, по крайней мере для меня, — sinking fund[121] религии, когда дерзкий разум задолжал ей.

Колумбов! Колумбов всюду!

Во время занятий хорошим стимулирующим средством, по крайней мере для меня, является стремление настолько ясно представлять себе материал, чтобы можно было самому находить ему применение или даже делать свои дополнения. В конце концов начинаешь склоняться к мысли, что ты мог бы открыть это и сам, а это придает мужества. Больше всего отпугивает в книге чувство ее превосходства.

В окружающем мире и в области истины нужно исследовать все свободно, чего бы это ни стоило, и не беспокоиться о том, принадлежит ли данное утверждение к тем, из которых иные могут стать опасными. Сила, потребная для этого, может пригодиться нам и для чего-нибудь другого.

Прежде всего расширение границ науки, без этого все — ничего не стоит.

Философия — всегда искусство анализа, как бы к ней ни относились. Крестьянин пользуется всеми положениями самой абстрактной философии, но только не так явно, опосредствованно, скрытым, или, как выражаются физики и химики, латентным, образом. Философ же дает нам абсолютно чистые положения.

Если моя философия недостаточно сильна для того, чтобы сказать нечто новое, то в ней все-таки достаточно мужества для того, чтобы считать не вполне достоверным то, во что уже так давно верят.

Если бы существовало сочинение примерно в десять фолиантов, в котором каждая глава, не очень большая, содержала бы нечто новое, особенно по философии, дающее пищу для ума, новые выводы и более широкие взгляды, то я, кажется, мог бы ползти за таким сочинением на коленях до Гамбурга, если б был уверен, что после этого у меня еще хватит здоровья и жизни, чтобы прочитать его на досуге.

То, что кажется странным, редко остается необъясненным. Напротив, необъяснимое обычно уже не кажется странным и, возможно, никогда таковым не было.

Рассудок хорошо усваивает теорию: способность суждения решает вопрос о ее применении. Этой способности не хватает очень многим людям и чаще и больше всего самым крупным ученым и теоретикам.

Если смотришь на природу как на учительницу, а на бедных людей как на ее учеников, то бываешь склонен допустить весьма своеобразную идею о человеческом роде: все мы как будто сидим на уроке в школе и владеем основами, необходимыми, чтобы понять и усвоить этот урок, но все время прислушиваемся больше к болтовне наших товарищей, чем к объяснениям учительницы. А если наш сосед что-нибудь записывает, мы списываем у него, крадем то, что он сам, может быть, не ясно расслышал, прибавляя к этому еще собственные орфографические и смысловые ошибки.

На каждой стадии знания возникают такие ходячие положения, что не замечаешь, как они парят над всем непостижимым без всякой опоры, на одной только вере. Ими обладаешь, не ведая, откуда берется твердое убеждение в их достоверности. Философ имеет их столько же, сколько и человек, убежденный в том, что вода потому всегда течет с горы, что невозможно, чтобы она текла на гору.

Существуют истины, настолько эффектно принаряженные, что их следовало бы считать за ложь, и тем не менее это чистые истины.

Новые открытия в философии почти сплошь открытия новых заблуждений.

Почему нельзя отвыкнуть от сна? Можно бы предположить, что, поскольку важнейшие жизненные функции отправляются непрерывно и предназначенные для этого органы никогда не пребывают в покое и не засыпают, как, например, сердце, внутренности, лимфатические сосуды — то и вообще спать необязательно, Следовательно, те органы, которые больше все го необходимы для функций души, прерывают свою деятельность. Меня интересует, рассматривал ли кто-нибудь сон в этом аспекте? Почему человек спит? Сон представляется мне скорее отдыхом для органов мышления... Что же такое человек во сне? Он — растение и ничего больше, и, следовательно, «венец творения» должен иногда становиться растением, чтобы днем в течение нескольких часов выступать как венец творения. Рассматривал ли кто-нибудь сон как состояние, связывающее нас с растениями?

История содержит лишь рассказы о бодрствующем человеке, а разве история спящего человека менее важна? Разумеется, человек в этом состоянии действует меньше, но именно здесь больше всего мог бы действовать бодрствующий психолог... Вся наша история — исключительно история бодрствующего человека, а об истории спящего еще никто не думал...

Даже невежество в некоторых вопросах бывает иногда полезным. Благодаря этому надежда получает для себя больше простора и начинаешь всегда считать истинным то, что более всего соответствует нашему состоянию.

Прозрения гения смелы и величественны и часто проникают глубоко, но необходимая для них сила иссякает рано; трезвый разум мыслит не так дерзко, но зато в нем больше выдержки. После 60-ти лет уже редко инстинктивно предвосхищаешь, но можно все еще оставаться сильным и изобретательным мыслителем. В эти годы редко родишь детей, но тем искусней воспитываешь уже рожденных, а воспитание есть особого рода рождение.

Сначала мы должны верить, а потом верим.

Что мне особенно не нравится в способе разрабатывать историю, — так это то, что во всех поступках видят намерения и все события выводят из намерений. На самом деле это совсем неверно. Величайшие события происходят совершенно непреднамеренно; случай исправляет ошибки и расширяет сферу действия умно задуманных предприятий. Величайшие события в мире не делаются, а происходят.