Георг Лихтенберг – Афоризмы (страница 10)
Если мир будет еще существовать бесчисленное множество лет, то универсальной религией станет очищенный спинозизм[106]. Разум, предоставленный самому себе, неизбежно придет к этому, и для него невозможно прийти к чему-либо иному.
О духе человека позаботились не меньше, чем о теле животного; что у последнего называется инстинктом и навыком, то у первого является здравым человеческим рассудком. Оба могут заглохнуть, но с той разницей, что у животного это может быть сделано лишь извне, а у человека также и изнутри. Животное является для самого себя только субъектом, человек для себя также и объектом.
Что я такое? Что я должен делать? Во что должен верить и на что полагаться? К этому сводится вся философия. Желательно упростить подобным образом побольше вещей; по крайней мере, стоило бы попытаться, нельзя ли все то, что намереваешься изложить в целом сочинении, с самого начала набросать кратко.
Во всех науках полезно предполагать возможность таких случаев, которых, насколько мы знаем, в природе не существует, так же как математики допускают существование иных законов тяготения. Это, конечно, упражнение, и иногда оно может привести к новым наблюдениям.
Там, где прежде были границы науки, там теперь ее центр.
Самая опасная ложь — это истины слегка извращенные.
Я хотел бы отвыкнуть от всего и видеть по-новому, слышать по-новому, чувствовать по-новому. Нашу философию губит привычка.
Он удивлялся тому, что у кошки прорезаны две дырочки в шкуре как раз на том месте, где у нее находятся глаза.
Я уже не раз замечал, что знатоки дела часто не знают лучшего в своем деле.
Великий гений редко делает открытия, следуя по чужому пути. Если он делает открытие, то он обычно открывает и пути, ведущие к нему.
Удивительно, как далеко может забраться здравый человеческий ум. Здесь, как и в обычной жизни, простой человек идет пешком туда, куда человек знатный едет шестерней.
Благодаря тому, что мы так начитаны, мы привыкаем не только считать существующими вещи, которые таковыми не являются, но и наши доказательства также приобретают форму, которую часто нам подсказывает не столько природа вещей, сколько наша незаметная любовь к моде. Мы доказываем ссылками на древних то, что мы можем основательно подкрепить цитатами из нашего отрывка: приводятся сентенции, ничего не доказывающие, и положения, из которых ничему новому не научаешься.
Очень трудно взглянуть на вещь по-новому, не глазами модного учения. Постоянно обращаются к авторитетам, где требуется обоснование, постоянно запугивают там, где следовало бы поучать, и призывают богов, где вполне хватило бы и людей.
Я всегда находил, что чем меньше ученый может доказать в трудах по естествознанию свое собственное величие, тем больше склонен он постоянно доказывать величие божие...
Как учит ежедневный опыт, можно при весьма малом напряжении слазать нечто, требующее достаточно большого напряжения, чтобы его понять. Напротив, только при исключительно крупном таланте можно изложить разумному человеку нечто новое и важное так легко, чтобы ему это новое знание принесло радость и стало стыдно за то, что он этого не заметил сам...
Если куры желают переваривать, они глотают даже камни. Душе, кажется, тоже необходимо нечто подобное, чтобы переваривать мысли. Поэтому, как известно, в мозговой железе постоянно находят камни.
Он поглотил много мудрости, но все это словно попало ему не в то горло.
Он делал постоянно выписки, и все, что он читал, переходило из одной книги в другую, минуя голову.
Так же как лейб-медиками быков являются люди, лейб-медиками людей часто оказывались быки.
Он все еще был привязан к этому университету, как красивая люстра, не горевшая уже двадцать лет.
Немецкий ученый слишком долго держит книги открытыми, англичанин же захлопывает их слишком рано. Однако то и другое приносит свою пользу.
Склонность людей считать незначительные вещи значительными породила немало значительного.
Мне кажется, что ученые, которые полагают, что умеют оценивать все, не научились, тем не менее, достаточно ценить каждого своего собрата. В развитии наук дело заключается, право, не в том, совершил ли кто-нибудь нечто, что принято называть «великим». Если б только каждый делал то, что может, разрабатывал бы ту часть своих знаний, в которой он силен и видит острей, чем тысячи других. В этом все дело!
Кантианская философия может создавать царства, какие ей угодно, но если она не хочет заниматься старыми общеизвестными пустяками, ей придется признать, что нашим представлениям соответствует нечто в окружающем мире[107].
Придворный лютеранин, придворный спинозист и собутыльник[108].
Стремление к открытиям можно сравнить с состязанием в стрельбе в чучело птицы. Кто попал в хохолок, должен помнить о выстрелах своих предшественников, которые содействовали тому, что и ему кое-что перепало — крылышко или даже, может быть, хохолок.
Почему бог вложил так много приятного в двойственность? Мужчина и женщина — эта двойственность заслуживает внимания. Может быть, с телом и душой дело обстоит так же?
Что ложную гипотезу следует иногда предпочесть истинной, видно из учения о свободе человека. Человек, конечно, не свободен, но необходимо глубоко постичь философию, чтобы это представление не направило нас на ложный путь...
Если бы мы были действительно свободными существами, как нас в этом уверяют, то наши мысли могли бы оказывать более сильное противодействие явлениям. Мы могли бы тогда, благодаря упорной воле, предотвращать гром и молнию; но ведь наш так называемый «дух» определяется обстоятельствами; он сам не в состоянии оказывать обратное влияние на явления, напротив, он действует на тело, сам будучи пассивен.
Вся эта теория пригодна лишь для дискуссии о ней.
Non cogitant, ergo non sunt[109].
...Благодаря усиленным изысканиям и размышлениям, можно, конечно, внести особый смысл в то, что недоступно ни нам, ни вообще никому. Так, на песке иногда видишь лица, ландшафты и пр., что, разумеется, не зависит от какого-то преднамеренного положения песчинок. Сюда же относится и симметрия, силуэты в чернильных пятнах, последовательная лестница в ряду живых творений и т. п. Все это, однако, существует не в вещах, а в нас. Вообще нельзя достаточно переоценить тот факт, что, наблюдая природу, мы всегда наблюдаем только себя, а вместе с тем вносим в нее свои принципы упорядочения явлений.
Главным вопросом философии Канта[110] остается все же вопрос о том, почему он убежден, что некоторые знания являются
Мне кажется, что подобно тому, как сторонники Канта всегда упрекают своих противников в том, что те его не понимают, некоторые люди думают, напротив, что Кант прав только потому, что они его понимают... Я же полагаю, что большинство их, испытывая удовольствие от того, что им удалось понять весьма отвлеченную и смутно изложенную систему, уверили себя в том, что она уже доказана.
Нельзя требовать от ученого, чтобы он и в обществе всегда держался как ученый; но вся его манера должна выдавать мыслителя. У него следует постоянно учиться. Характер его суждений, даже в мельчайших вещах, должен быть таков, чтобы можно было судить, каков будет результат, когда он использует эту силу спокойно и сосредоточенно в научных целях.
Он научился разыгрывать пару пьесок на метафизике.
В конце концов все сводится к вопросу: возникает ли мысль из движения или движение из мысли. Это — основной принцип религии и в то же время ответ на вопрос, что является первичной реальностью, сила движения или сила мысли; здесь и проходит граница между верой и атеизмом.
Мне всегда больно, когда умирают талантливые люди, потому что мир нуждается в них больше, чем небо.
В предисловии ко второму и третьему изданиям «Критики» Канта[111] встречается немало удивительного, о чем я уже нередко раздумывал, но об этом не говорил. Мы не обнаруживаем никаких причин в вещах, а замечаем лишь то, как они отражаются в нас. Куда мы ни взглянем — мы видим лишь себя.
Я уже давно предполагал: философия еще сама себя сожрет. Метафизика уже частично это сделала[112].
Здоровый аппетит наших предков превратился теперь, как видно, в не очень здоровый аппетит к чтению, и подобно тому, как прежде испанцы сбегались поглядеть на то, как немцы едят, так сегодня иностранцы приезжают к нам, чтобы посмотреть, как мы штудируем книги.
...Мы мыслим о жизненных явлениях не столь различно, как рассуждаем.
Его сад никуда не годился. Так как он верил в существование души у растений, то мне казалось, что, заботясь об их душе, он совершенно пренебрегал их телом. Они выглядели чахлыми и увядшими.
Каждая мысль, — если она самец, находит свою самку. Но идеи в его голове были, наверное, либо только самцами, либо только самками, ибо ни одна новая мысль у него никогда не рождалась.
В Германии много журналов, но, мне кажется, не хватает еще одного: «Элегантность и моды философии».
...Кто не понимает ничего, кроме химии, тот и ее понимает недостаточно.
...Просто невероятно, как сильно могут повредить правила, едва только наведешь во всем слишком строгий порядок.
Искусство делать людей недовольными своей судьбой в настоящее время широко распространено. О, если бы возвратились патриархальные времена, когда козы паслись рядом с голодными львами, а Каин спокойно проводил свой век в нежных объятиях брата Авеля (нужно бы откопать побольше разных милых историй о содомии, обмане из-за права первородства[113]); или если бы жизнь пошла, как на счастливом Таити, где за железный гвоздь можно получить то, что в Ганновере и Берлине равняется стоимости золотых табакерок и часов и где при абсолютном равенстве людей каждый имеет право пожирать своих врагов и быть ими сожранным.