Георг Эберс – Вопрос (страница 12)

Ксанфа покоила голову на груди Фаона, пока тот, склонившись, целовал ее глаза, губы и, наконец — кто же позволял себе подобное в ее юные годы? — даже ее нежный маленький носик.

Несколько минут язык Семестры словно отнялся, но наконец она подняла обе руки, и крик, в котором смешались негодование и мука, сорвался с ее уст.

Ксанфа в ужасе вскочила, но Фаон остался сидеть на мраморной скамье, удерживая руку девушки в своей, и выглядел не более удивленным, чем если бы с дерева рядом с ним упал плод.

Спокойствие юноши усилило ярость старухи, и ее губы уже размыкались, чтобы извергнуть поток гневных слов, когда Ясон легко, словно мальчишка, вклинился между ней и обрученными, бросил восхищенный взгляд на своих любимцев и, с комичным достоинством поклонившись Семестре, со смехом крикнул:

— Эти двое станут мужем и женой, моя старая подруга, и должны просить твоего благословения, если только ты не желаешь нечестиво нарушить священный обет.

— Я нарушу... Я нарушу! Когда это я... — взвизгнула домоправительница.

— Разве ты не клялась, — перебил Ясон, повышая голос, — разве ты не дала зарок сегодня утром, что собственными руками приготовишь свадебный пир для Фаона, как только сама принесешь жертву Киприде, дабы побудить ее соединить их сердца?

— И я держу слово, так же верно, как милостивая богиня...

— Я ловлю тебя на слове! — воскликнул Ясон. — Твой молочный поросенок только что был принесен в жертву Афродите. Жрец с радостью принял его и заколол на моих глазах, вместе со мной моля богиню наполнить сердце Ксанфы любовью к Фаону.

Домоправительница сжала кулаки, приблизилась к Ясону и столь явно выказала намерение наброситься на него, что управляющий, который атаковал не одного дикого вепря, отступил — и отнюдь не бесстрашно.

Она оттеснила его к мраморной скамье, вопя:

— Так вот почему жрец не нашел ни слова похвалы для моего прекрасного поросенка! Ты вор, мошенник! Ты взял моего милого поросенка, которому все прочие боги могли бы позавидовать матери Эроса, подложил на его место жалкую тварь, точь-в-точь как ты сам, и лживо заявил, что она от меня. О, я вижу эту игру насквозь! Этот славный Мопус был твоим сообщником; но так же верно, как я...

— Мопус поступил к нам на службу, — ответил Ясон смеясь, — и если невеста нашего Фаона позволит, он хочет взять в жены темноволосую Дориппу. Отныне наше добро — ваше.

— А наше — ваше, — ответила Ксанфа. — Будь благосклонна, Семестра; я не выйду ни за кого, кроме Фаона, и скоро склоню отца на нашу сторону, будь уверена.

Домоправительница, вероятно, была вынуждена поверить этим весьма решительным словам, ибо, подобно побежденному, но искусному полководцу, начала помышлять о том, как прикрыть свое отступление, сказав:

— Меня перехитрили; но то, в чем я поклялась в минуту слабости, я теперь подтвердила снова. Мне жаль только твоего бедного отца, которому нужен был надежный сын, и доброго Леонакса...

В этот миг, словно услышав свое имя и послушно явившись на ее зов, сын Алкифрона из Мессины появился вместе с отцом Фаона, Протархом, из тени миртовой рощи.

Это был веселый, красивый юноша, богато и тщательно одетый. После многих рукопожатий и сердечных слов приветствия Фаон взял руку девушки и подвел ее к новоприбывшим, говоря:

— Дай мне Ксанфу в жены, отец. Мы выросли вместе, как плющ и дикая лоза на стене, и не можем разлучиться.

— Нет, конечно, нет, — добавила Ксанфа, краснея и тесно прижимаясь к своему возлюбленному, умоляюще глядя сначала на дядю, а затем на молодого гостя из Мессины.

— Дети, дети! — воскликнул Протарх. — Вы рушите мои лучшие планы. Я прочил Агаристу, единственное дитя богатого Ментора, тебе, глупый мальчишка, и уже договорился со старым скрягой. Но кто может сказать: «я сделаю», или «то-то и то-то случится завтра»? Ты очень мила и очаровательна, девочка моя, и я не говорю, что не был бы рад, но... могучий Зевс! Что скажет мой брат Алкифрон, и ты, Леонакс?

— Я? — спросил молодой человек, улыбаясь. — Я пришел сюда как послушный сын, но признаюсь, я радуюсь тому, что случилось, ибо теперь мои родители вряд ли скажут «нет» во второй раз, когда я буду молить их отдать мне в жены дочь Кодра, Исмену.

— И вот стоит дева, которой, похоже, приятнее слышать такие неучтивые речи, нежели Елене — льстивые слова Париса! — воскликнул отец Фаона, целуя сначала будущую дочь в щеку, а затем сына в лоб.

— А теперь пойдемте к отцу, — взмолилась Ксанфа.

— Лишь один момент, — ответил Протарх, — присмотреть за ящиками, что несут люди. — Осторожнее с большим сундуком с финикийскими блюдами и платьями матроны, ребята.

В первые мгновения приветствия Семестра приблизилась к сыну своего любимца, сказала ему, кто она такая, получила поклон от его отца, поцеловала ему руку и погладила по плечу.

Его признание, что он желает видеть своей женой другую деву, а не Ксанфу, немало успокоило ее, и когда она услышала о платьях матроны, причем не об одном, а о многих, глаза ее радостно засверкали, и, опустив их в землю, она спросила:

— Есть ли среди них голубое? Я особенно люблю голубой цвет.

— Я выбрал и голубое, — ответил Протарх. — Зачем — я объясню там, наверху. А теперь пойдем приветствовать моего брата.

Ксанфа, рука об руку со своим возлюбленным, поспешила вперед процессии, с любовью подготовила отца к тому, что случилось, поведала ему, сколь несправедливы были он, старая Семестра и она сама к бедному Фаону, подвела к нему юношу и, глубоко взволнованная, опустилась перед ним на колени, когда отец вложил ее руку в руку товарища ее детских игр, воскликнув дрожащим голосом:

— Я всегда любила тебя, кудрявая голова, и Ксанфа хочет тебя в мужья. Тогда и у меня будет сын! — Слышите, высокие олимпийцы, добрый, сильный, благородный сын! Помоги мне встать, мой мальчик. Как хорошо я себя чувствую! Разве не обрел я в тебе две крепкие ноги и руки? Только пустите ко мне сегодня старуху! Фокусник научил меня, как с ней обращаться.

Опираясь на сильное плечо Фаона, он радостно вышел из дома, приветствовал своего красивого юного племянника, а также брата, и сказал:

— Пусть Фаон живет с Ксанфой в моем доме, который скоро станет его собственным, ибо я немощен и нуждаюсь в помощи.

— От всего сердца, — воскликнул Протарх, — и это будет благом во всех отношениях, ибо, ибо... ну, это должно открыться, ибо я, глупый седобородый старик...

— Ну? — спросил Лисандр, а Семестра сложила ладонь раковиной и приложила к уху, чтобы лучше слышать.

— Я... только посмотрите на меня... я, Протарх, сын Дионисия, не могу больше выносить одиночества в доме с этим молчаливым юношей и старым Ясоном, и потому я... быть может, это глупость, но уж точно не преступление... итак, я выбрал себе новую жену в Мессине.

— Протарх! — вскричал Лисандр, в изумлении воздевая руки; но Фаон одобрительно кивнул отцу, обменявшись радостным взглядом с Ксанфой.

— Он выбрал младшую сестру моей матери, — сказал Леонакс.

— Младшую, да, но не самую юную, — перебил Протарх. — Вы должны сыграть свадьбу через три дня, дети. Фаон будет жить здесь, в твоем доме, Лисандр, со своей Ксанфой, а я — в старом доме вон там, с моей Праксиллой. Сразу после вашей свадьбы я вернусь в Мессину с Леонаксом и привезу домой мою жену.

— Нам давно нужна хозяйка в доме, и я благословляю твое смелое решение! — воскликнул Ясон.

— Да, ты всегда был храбрецом, — сказал больной.

— Но на сей раз не столь уж отважен, как может показаться, — ответил Протарх, улыбаясь. — Праксилла — почтенная вдова, и именно для нее я купил в Мессине одежды матроны, о которых ты спрашивала, Семестра.

— Для нее? — пробормотала старуха. — Среди них есть и голубое, которое будет ей к лицу, ибо у нее светло-каштановые волосы, лишь слегка тронутые сединой. Но она весела, деятельна и умна, и поможет Фаону и Ксанфе в их молодом хозяйстве немалым количеством добрых советов.

— Я отправлюсь к своей дочери в Агригент, — решительно заявила Семестра.

— Ступай, — ласково ответил Лисандр, — и наслаждайся старостью на скопленные деньги.

— Которые мой отец, — добавил Леонакс, — увеличит на сумму в тысячу драхм.

— У моего Алкифрона есть сердце! — воскликнула домоправительница.

— Ты получишь от меня в день отъезда такую же сумму и голубое платье матроны, — сказал Лисандр.

Вскоре после свадьбы Ксанфы и Фаона Семестра переехала жить к дочери.

Дамба у моря была великолепно отремонтирована без всяких споров, ибо поместье вновь принадлежало сообща двум братьям, а Ксанфа обрела в Праксилле новую, добрую мать.

А мраморную скамью, на которой решилась судьба молодых людей, внуки супружеской пары, дожившей до глубокой старости в любви и согласии, называли «скамьей вопроса».