Георг Борн – Записки штурмовика (страница 24)
Теперь мы, штурмовики, ничего не стоим: у нас нет оружия, все держат в руках охранные отряды и тайная полиция. Нас опять оставили в дураках. Тельман не напрасно говорил, что наступит момент, когда нас, СА, будут расстреливать.
Мне, конечно, не жаль Рема и других начальников – они тоже обманывали штурмовиков – но теперь капиталисты покончили с попытками «второй революции», и больше нам уже нечего ждать.
Вчера вечером мы с Гроссе и еще одним парнем шли по улице. Проходившие мимо нас СС издевались над нами, называли шляпами и дураками. Прежде мы бы им показали, чем это пахнет, теперь же мы прошли мимо, как будто ничего не расслышав…
Хуже всего то, что я не знаю, что делать дальше. Если бы здесь был Густав, я бы ему сказал, что хочу пойти к коммунистам и буду честно исполнять все, что мне прикажут.
Я теперь понимаю многое. Как обидно, что со мной нет Генке и что я не знаю, куда сунуться! Если даже я найду какого-нибудь коммуниста, он мне не поверит и примет меня за шпиона.
9 июля 1934 г.
Все эти дни я ходил совершенно потерянный и не знал, что с собой делать.
Вчера однако со мной произошла необычайная история. Я пошел в пивную, где мы часто сидели с Генке. У меня остались две марки, и я решил их потратить. Я взял кружку светлого пива и стал читать газету. Вскоре против меня за стол сел молодой парень в шляпе, недурно одетый, но с мозолистыми руками. Он тоже заказал пиво, прикурил от моей папиросы и в этот момент тихо сказал:
– Привет от мюнхенского Густава.
Я подскочил. Тогда парень спросил меня, как меня зовут. Я ответил:
– Вильгельм Шредер. А где Густав?
Парень спокойно сказал мне:
– Пей пиво и не глупи. При случае ты, может быть, увидишься с Густавам, как ты его называешь. Мы его зовем Август.
После этого мы вышли из пивной и пошли в Тиргартен, сели на скамейку в одной из боковых аллей.
– Значит, теперь я ухожу из СА? – спросил я.
– Наоборот, ты в СА остаешься. Здесь ты будешь полезнее, чем где бы то ни было.
– А что я буду делать?
– Об этом мы еще поговорим. В первую очередь ты должен научиться вести себя, потому что иначе вместо пользы ты нам принесешь только вред.
После этого Пауль (так зовут парня) условился со мной о ближайшей встрече в другом конце города. Я вернулся к себе в казарму.
Теперь я знаю, что я буду делать. Мне надо будет много поработать, чтобы смыть со своей коричневой рубашки грязь и кровь, а потом выбросить и самую рубашку.
12 июля 1934 г.
Вчера я проговорился Паулю, что веду дневник. Он страшно рассердился и велел мне немедленно его принести, взяв с меня слово, что я больше ни строки не буду писать. Он сказал:
– Коммунист-подпольщик не ведет дневника.
Я забрал мой дневник у матери и сейчас отношу его Паулю. Он ему зачем-то нужен. Итак, заканчиваю дневник штурмовика Вильгельма Шредера…
Дорогой товарищ Борн!
Во время нашей последней встречи я тебе говорил об одном рабочем парне, сделавшемся штурмовиком и потом перешедшем к нам. В то время когда я увидел его в первый раз, я решил, что на него следует обратить внимание. В настоящий момент я могу сообщить тебе его имя и фамилию – это Вильгельм Шредер. Кроме того, я посылаю тебе его дневник, который он вел в то время, когда был штурмовиком.
Этот дневник можно опубликовать, так как автору его это уже ничем не грозит: 25 декабря 1934 года Вильгельм Шредер был расстрелян и умер как настоящий коммунист.
Он в течение нескольких месяцев прекрасно работал под моим руководством. Правда, он сохранил некоторые элементы анархизма, но был смелым и убежденным революционером. Шредера предал один штурмовик, которого он слишком неосторожно хотел привлечь к нашей работе. Несмотря на истязания, которым его подвергли в тайной полиции, Вилли никого не выдал.
Я уже писал, что дневник можно опубликовать, необходимо лишь изменить некоторые фамилии и данные. Об этом пишу отдельно.
P.S. Смерть Вилли Шредера явилась для меня лично очень тяжелым ударом.
Гулливер у арийцев
После одиннадцати месяцев отсутствия, насыщенных самыми разнообразными приключениями, я, профессор Эдинбургского университета Гулливер, вновь оказался в кругу своих товарищей, заставивших меня подробно рассказать все пережитое и виденное мною в стране арийцев. Мой рассказ был, конечно, сфотографирован, и мне почти не пришлось его отшлифовывать.
Мое возвращение привлекло к себе внимание всего мира, и сотни миллионов людей узнали повесть о моих приключениях на острове Арии.
Еще недавно я слушал собственный рассказ и видел на матовом экране идеовизора все образы, запечатлевшиеся в моем мозгу. Я видел себя, видел Угольфа, хитрую физиономию Зигфрида, бессмысленные тупые лица производителей…
На рассвете 9 числа месяца героев 541 года нашей эры, датирующейся Октябрьской революцией в России, я с пятью другими историками вылетел на стратоплане с лондонского стратодрома в направлении Мельбурна, где на 11 число был созван Международный конгресс историков, посвященный великой эпохе войн и революций. Я полулежал в откидном кресле, наслаждаясь спокойствием и тишиной. Через шесть часов мы пролетели над Каиром, – так по крайней мере показала красная табличка прибора, соединявшегося с кабиной водителя. Еще несколько часов, – и мы спустимся в Мельбурне.
Я думал о своем докладе, посвященном великой германской революции, и вспоминал сцены, запечатленные на экране нашими лучшими писателями-мыслителями, тщательно изучавшими все документы, сохранившиеся от этой эпохи. Особенно сильное впечатление произвел на меня Риолан, могущественное воображение которого дало нам ряд ярких картин кровавой гражданской войны и победоносной революции. Образы, возникшие в мозгу Риолана, с поразительной четкостью воспроизводились на экране идеовизора. Я вспоминал отвратительные сцены фашистской реакции, существовавшей несколько столетий назад в некоторых странах. Я вновь увидел, как на экране, сцены казни революционеров, толпу обманутых людей, неизвестно куда ведомых бессовестными демагогами. Я живо представил себе преступников и убийц, стоявших в то время у власти в этих странах.
Одновременно с этим у меня в мозгу возникли чудовищные расовые теории, лишь с трудом воспринимаемые мыслительным аппаратом современного человека. Имена авторов этих теорий занесены на самую позорную страницу истории человечества.
Я пытался представить себе, во что превратилась бы Европа, а возможно, и весь мир, если бы эти варвары и преступники получили возможность осуществить свои теории и не были своевременно раздавлены революцией.
Я сравнивал нашу прекрасную и светлую жизнь с мрачной кровавой эпохой конца старого мира и невольно с облегчением вздохнул. Все отвратительное, жестокое, грязное исчезло и отошло в область прошлого. Мне, специально изучавшему историю этой эпохи, многое казалось нереальным и напоминало порождение чьей-то мрачной кровавой фантазии.
Я нажимаю кнопку – на табличке появляется новая надпись: «60°35′28″ южной широты, 30°14′31″ восточной долготы». Вдруг я чувствую страшный толчок; еще секунда – я лечу в бездонный колодец и теряю сознание.
Я так никогда и не выяснил, что произошло с нашим стратопланом; вероятнее всего, катастрофа была вызвана действием космических лучей на аппарат стратоплана.
Очнувшись, я во всем теле чувствовал ноющую боль, сердце билось неравномерно, с перебоями. Мне казалось, что у меня не хватит сил пошевельнуться. Через несколько минут я попытался коснуться лба, но не мог шевельнуть ни правой, ни левой рукой. Та же история повторилась при попытке приподнять ногу. Сначала мне показалось, что у меня перебиты кости, но потом я сообразил, что я не то связан, не то скован.
С большим трудом я приподнял голову и увидел на своих руках заржавленные металлические кольца, соединенные короткой цепью; я вспомнил, что видел этот предмет в музее великой революции и что он назывался наручниками; ими широко пользовалась полиция во всех странах. Как я позже убедился, мои ноги были закованы в кандалы.
Я решил, что все это является странным сном, и попытался проснуться, но при первом же движении почувствовал острую боль. Все больше приходя в себя, я вспомнил о путешествии и происшедшей со стратопланом катастрофе, но никак не мог уяснить себе, почему я лежу скованный.
В этот момент я услышал шаги и, с трудом повернув голову, увидел человека самой странной и необычайной внешности: это был старик с хитрыми черными глазами, острыми чертами лица, густой бородой и длинными волосами, спускавшимися на плечи и стянутыми металлическим обручем. У него были несколько оттопыренные уши, поражавшие полным отсутствием мочек.
Старик был одет в широкий халат серого цвета, сделанный из грубой ткани. Он был опоясан мечом, на рукоятке которого я увидел какой-то странный знак. Присмотревшись, я увидел тот же знак, но большего размера, висевший у него на груди на цепочке. Вслед за этим я вспомнил, что этот знак назывался свастикой и являлся в свое время эмблемой фашизма; на рукаве старика был пришит сделанный из черной материи череп, а под ним перекрещенные кости. От изумления я не мог оторвать глаз от старика, совершенно фантастического в наше время.
Я вновь подумал, что у меня галлюцинация, но призрак доказал мне свою реальность, сильно ударив меня в бок ногой, обутой в странной формы сандалию.