Георг Борн – Записки штурмовика (страница 23)

Я не обратил внимания на эти слова. Рано утром меня послали отнести пакет в штаб группы. Пока я ходил туда и обратно, прошло три часа. Правда, я не очень спешил: глазел на витрины, посидел в Тиргартене.

Прихожу в казарму и застаю там отчаянную суматоху: Граупе ходит взад и вперед бледный и злой, ребята стоят кучками и тихо разговаривают. Как только я подошел и наши меня увидели, Гроссе закричал:

– Ты, Вилли, честное слово, молодец, что невзлюбил этого негодяя Генке! Нам он всем втер очки.

– А что с ним случилось?

– А случилось то, что сегодня утром пришли люди из тайной полиции и несколько СС арестовать его, а от него и след простыл. Граупе уже здорово влетело от фон Люкке: он ведь все время расхваливал Генке и называл его лучшим штурмовиком.

Я почувствовал, что у меня кровь приливает к голове. Теперь только я понял, как привязался к Густаву и как сильно волнует меня его судьба. Стараясь скрыть свое волнение, я стал расспрашивать товарищей о том, как все это произошло.

Оказывается, в десять часов утра к казарме подъехал автомобиль, из которого вышли агенты тайной полиции и трое СС. Двое СС остались у входа и никого не выпускали. Полицейские пошли к фон Люкке. Через несколько минут прибежал Граупе и закричал:

– Густав Генке, к командиру!

Никто не ответил. СС и полицейские обыскали все закоулки, но Генке исчез. Остался лишь его чемоданчик, но в нем не нашли ничего, кроме белья. Как он узнал, что его ищет тайная полиция, никому не известно.

Когда я спросил, что, собственно говоря, натворил Генке, мне отвечали по-разному: одни слыхали, что он замешан в какую-то историю в Мюнхене, другие называли его коммунистическим шпионом. Все удивлялись, как он за короткое время успел всех околпачить. Кроме меня, почти все с ним были в хороших отношениях, и со всеми он умел ладить.

Вечером ко мне подошел Решке и рассказал под большим секретом, что он случайно подслушал, как Граупе разговаривал с другим штурмфюрером. Из услышанного Решке узнал, что Генке проник в СА по подложному документу и что именно он устроил побег коммуниста из нашей тюрьмы.

Если Густава поймают, его не просто прикончат, а предварительно подвергнут всем истязаниям, какие только есть на свете. Вдруг мне пришла в голову ужасная мысль: Густав может подумать, что я его выдал. Я почувствовал, что мною овладевает отчаяние. Быть предателем в глазах Генке – разве может быть что-нибудь ужаснее? Будь я на его месте, я бы, ни секунды не задумываясь, пришел к этому выводу. Как я смогу когда-нибудь доказать обратное?

В этот момент я вспомнил, что мне сказал Генке накануне своего исчезновения. Он, очевидно, уже вечером знал, что его ищут, но почему-то решил остаться до утра. Каким надо быть смелым человеком, чтобы провести ночь в казарме, ежеминутно ожидая ареста! Раз Густав сказал, что ко мне кто-то явится от его имени, значит, он меня не подозревал в предательстве. Я ничего так не желаю, как спасения Генке. Если его арестуют, я, вероятнее всего, об этом даже не узнаю…

Ко мне подходит Решке и тихо говорит:

– Ты тоже доволен, что Густав удрал?

Я не отвечаю, но кладу ему руку на плечо.

На другой день наш штандарт вывели во двор. К нам вышел фон Люкке, затянутый в ремни, стал впереди и сказал:

– Штурмовики! Среди вас оказался подлый изменник. Он от нас не уйдет и получит заслуженное наказание. Но я подозреваю, что он здесь оставил корни, поэтому приказываю всем штурмовикам следить за коммунистическими провокаторами. У кого явится хоть малейшее подозрение, должен о нем немедленно сообщить штурмфюреру.

У нас стало совсем противно: каждый штурмовик видит в другом коммуниста, есть и такие, что доносят. Как должен быть благодарен я Густаву за придуманные им наши ссоры! Если бы не это, меня бы, наверное, ухлопали. Я, собственно говоря, должен был бы теперь, как и другие, поругивать Генке вслух, для того чтобы себя обеспечить от подозрений. Но я не могу заставить себя это сделать. Главное, что Генке не поймали. Он парень ловкий и, надеюсь, вывернется.

7 июня 1934 г.

У нас в штандарте последнее время очень напряженное состояние. Командиры начали относиться к нам, простым штурмовикам, лучше, чем прежде. Даже фон Люкке стал не только здороваться за руку с СА, но и угощать нашего брата папиросами.

Среди ребят все чаще и чаще идет разговор о том, что мы скоро начнем вторую революцию. Говорят, что наш начальник Рем долго терпел и ждал, но наконец решил действовать. Он договорился с Гитлером, который не будет ему мешать. Гитлер будто бы и сам хочет покончить с реакцией.

Я не очень верю во все это, так как не думаю, чтобы офицеры особенно заботились о нашем брате и устраивали для нас вторую революцию. Я говорил об этом с Решке, он того же мнения, но считает, что мы должны помочь второй революции – все равно, мол, хуже, чем теперь, не будет. Одно я твердо решил: с коммунистами я драться не буду. Я не знаю, во всем ли они правы, но, во всяком случае, они за рабочих. Кроме того, не напрасно я помогал Густаву и освободил тогда Фреда. Может быть, если начнется вторая революция, мы сбросим своих начальников и соединимся с коммунистами. Что касается Гитлера, то я уверен, что он против второй революций. Я не знаю, на что рассчитывают те, кто ждет от него поддержки.

Я часто вспоминаю, что мне говорил Густав; он во всем почти был прав. Не согласен я с ним лишь в одном: он считал, что СА никогда не смогут произвести революцию, а что только коммунистическая партия в состоянии это сделать. Правда, иногда, когда я смотрю на наших командиров и большинство СА, я тоже сомневаюсь в этом. Когда мне рассказывают, какие кутежи устраивают Рем и другие наши начальники, то я думаю, вряд ли такими должны быть революционеры. Но ведь их при случае можно сбросить… Как бы то ни было, ждать больше нечего и надо действовать. Кроме своей шкуры, мы ничем не рискуем.

Жаль, что Густав не оставил мне никаких поручений. Хотя я и не считаю себя коммунистом, но с радостью бы их выполнил.

Вчера Граупе в пьяном виде рассказал Гроссе очень интересную историю. Недавно было произведено покушение на начальника берлинской группы СА Эрнста. Немедленно после этого был арестован маляр, работавший на постройке, откуда якобы была брошена бомба. Как выяснилось, этот маляр хотя и сознался (его здорово, видно, пытали), но совершенно не при чем. Оказывается, это покушение устроили двое СС по приказу своего начальника Гиммлера. Граупе говорит, что Гиммлеру и Герингу все это дорого обойдется. Если это так, то, значит, наши начальники начали драться между собой и это кончится большой потасовкой…

Поздно ночью десять человек, в том числе и я, получили приказ одеваться и садиться в грузовики. Мы поехали в то имение, куда нас возил Дросте (как давно это было!), забрали оружие, там оставленное, и перевезли его в какую-то виллу на Герэсштрассе. По всей видимости, что-то готовится. Я доволен – как бы то ни было, а будет драка, и мы попробуем добиться своего.

Жалко, что нет здесь Генке: он бы мне все объяснил. Я чувствую, что опять начинаю путаться; иногда мне кажется, что нужно раз и навсегда покончить с национал-социализмом, а иногда опять появляются надежды на то, что удастся чего-либо добиться путем второй революции. Если бы я знал, что Густав исчезнет, я бы с ним договорился обо всем, а так – я опять остался один. Единственно, с кем можно переговорить, – это с Решке, но он понимает не больше моего. Мы оба хотим действовать. Пока что посмотрим, что выйдет из второй революции.

2 июля 1934 г.

За последние несколько дней произошли большие события. Началось это 30 июня. Мы сидели в казарме, кое-кто читал, большинство играло в карты. Вдруг показались фон Люкке и Граупе в сопровождении двух десятков СС и нескольких полицейских. У всех их в руках были маузеры и карабины.

Фон Люкке дрожащим голосом приказал нам сдать оружие. Несколько ребят, в том числе и я, хотели было защищаться, но потом я решил плюнуть на все. Не отдашь оружия – пристрелят, неизвестно даже, за что. Потом нас заставили снести оружие в грузовики. Люди из СС взяли с собой фон Люкке и уехали. Наш начальник совершенно потерял самообладание и суетился, как баба.

Мы остались, обезоруженные и оплеванные. Через полчаса прибежал один парень из 11-го штандарта и сообщил, что там человек сто СА пробовали сопротивляться, но их заставили сдаться, причем всех арестовали.

По всему городу разъезжают грузовики, наполненные охранниками, которые говорят, что они подавляют восстание СА. Опять, видно, какое-то жульничество. Какое это восстание, если никто из нас к нему не готовился? Некоторые из наших пошли в город, но вернулись, говоря, что СА на улицах арестовывают. Всю ночь мы просидели, почти не разговаривая. Я теперь увидел, что был прав Густав, говоря, что СА не способны что-либо сделать. Два десятка СС нас разоружили, наши командиры ничего не стоят, а мы сами тоже ничего не можем сделать. Мне захотелось кусать себе пальцы от злости.

Утром все стало известно. Гитлер и Геринг перебили всех наших начальников: Гитлер в Мюнхене, а Геринг в Берлине. Убиты Рем, Эрнст, Гейнес и еще многие. Наши газеты пишут, что Рем готовил восстание; кроме того, он и другие руководители СА были педерастами и позорили штурмовые отряды. Хорошее дело! О склонностях Рема знали еще несколько лет тому назад, но это не мешало Гитлеру называть Рема лучшим германским солдатом…