Генрих Манн – Великосветский прием. Учитель Гнус (страница 5)

Она со знанием дела заметила:

– Нужно лишиться какой-то малости, чтобы достичь величия. Вот у Алисы есть голос, но зато нет фигуры, которую можно показать людям.

– Не завидуй даже самой преуспевающей певице, – посоветовал он. И она впрямь оставила больную тему.

– Взгляни на моего компаньона, Нолуса. У него не было талантов, которые можно потерять, зато была память. А на днях он не запер сейф, где лежали мои бриллианты.

Человек, подобный Артуру, не пропускает такое мимо ушей. Он тотчас расхвастался:

– У меня в сейфе лежат драгоценности, которые я раздариваю большим певицам, и тогда они мне подписывают любой контракт.

– О, ты выучился презирать и идти на риск, – сказала она, веря в его сокровища не более, чем в свои собственные. Слов «когда нечего терять» она не произнесла и сразу перешла к следующему: – Битва жизни служит наградой сама по себе.

А он пошел еще дальше:

– Я горжусь своей профессией. Бизнесмен, полный энергии, вечно за рулем в поисках денег, которые меня ждут.

– Совсем как я! – Она изобразила полное процветание. – Там, где есть я, все удается.

Сохранять и дальше прежний тон было невозможно. Артуру предстояло в очередной раз задать такт:

– Ах! И еще раз ах! Там, где меня нет, и есть счастье.

Она поняла с полуслова.

– Ты мечтаешь о женщине, – сказала она на октаву ниже.

– Но о женщине с таким же образом жизни и такой же неутомимостью.

– Значит, обо мне. Все понятно. Ты и сейчас намерен совратить мою дочь? – спросила она ласково.

Он тем же тоном:

– Намерения подсказывает случай.

Она с легкостью вписалась в поворот темы:

– Случаю будет угодно, чтобы я обманывала мужа с двадцатилетними юношами.

– Узнаю мою подругу. Мы упустили время. Давай поскорей наверстывать. Две незаурядные энергии, удвоенное счастье, удесятеренный бизнес.

– Начнем с последнего! – вскрикнула она ради успокоения. Он подхватил:

– Завтра вечером у меня. Большой прием. Ты должна увидеть меня во всей славе моей – о, вечная возлюбленная, храбро говорю я.

– Старый вертопрах, коротко отвечаю я. – Этими словами она закончила разговор.

На том же самом перегоне – между клочками леса, недостроенными селениями, вызывающей роскошью вилл среди цветущих рощ и намеками на пустыню – Андре и Стефани отнюдь не торопились выложить самое заветное. Они не тщеславились своим блеском, украшениями, профессией, делами, не восхваляли выпавшие на их долю дары природы.

– Захоти я только, – вздохнул Андре, – и кто запретил бы мне присобачить на каждой выпуклости моей груди по гигантскому ордену.

Уголки губ у Стефани доказывали, что и она в большей или меньшей степени прислушивалась к разговору на переднем сиденье.

– А хорошо быть такими, – сказала она.

– Завидую своему предку, – добавил он, – он спасает вас из кустов, а я праздно стою рядом.

– Наши предки, – пояснила девушка, – вполне заслуживают, чтоб их невинности завидовали.

– Они такие младенцы! – сдавленно вырвалось из груди юноши.

– Мы бы тоже так могли, коль на то пошло, – высказалась девушка.

– А мы себя не переоцениваем? – спросил он.

Она подумала, прежде чем ответить:

– Нет. Гоняться за деньгами, с успехом, а чаще без, сумеет каждый. А вот осознавать себя и высоко ставить дано не каждому. Предки ведут ожесточенную борьбу, и все же им легче. – Она подвела итог движением руки.

Он понял.

– Куда легче изображать много, чем быть малым. Таким малым, каковы мы есть и в чем себе признаемся.

Его поддержка не понравилась восемнадцатилетней. Она не желала умственных поддавков.

– Отнесемся к себе построже, – спокойно сказала она и подтвердила свое первое высказывание. – Мы по возможности облегчаем себе жизнь. Работа в вечернюю смену. Один плакат в неделю. Комплексный обед. Передоверив управление предкам.

– А вы кокетничаете с папа, – сказал двадцатилетний, ибо, подняв голову, увидел, что происходит на переднем сиденье.

Она не спорила. Она наставляла его:

– Предмет, ради которого вы так усердно тянете шею, называется le retroviseur[7]. Надеюсь, и в других языках для него есть свое название. Из всех частей автомобиля это, пожалуй, единственная, о которой я имею представление.

– Вполне достаточно. – Реплика прозвучала рассеянно. Он явно старался попасть лицом хотя бы на край зеркальца.

– Вы с мама явно были бы не прочь. Но за это вам придется заплатить собственным покоем, – предостерегла она.

– Да и зачем? – подтвердил он. – Предки сделали для нас все, что могли, или, во всяком случае, старались. Любовь в одном строю с властью и общественным признанием, чтобы впрямую не назвать деньги.

Девушка сказала:

– Наши милые родители издавна питали несчастную склонность к изящным искусствам.

Молодой человек согласился.

– Тем более что дети не давали им полного удовлетворения. И осталась только борьба за деньги. Ну что тут скажешь? Эта борьба прекращается лишь с последним вздохом. А мне не хотелось бы так умереть. Прожив жизнь ради денег.

Именно в эту минуту передняя пара восторгалась собой и собственной неистребимостью. Дети поглядели друг на друга из-под приспущенных век. С выражением, сонным от неодобрения.

Стефани перешла на шепот, и ему пришлось считывать слова у нее с губ:

– Мне доводилось видеть свою мать больной, да что там больной – опустошенной, несчастное животное без стыда и чести, а все потому, что не сошлось какое-нибудь задуманное число либо кто-нибудь другой вопреки всем расчетам оказался наверху. После чего таблетка, стакан холодного молока и обратное перевоплощение, еще одна победоносная красота пущена в оборот – до очередного подведения итогов.

И Андре тоже шевелил губами, так что для внимательных глаз движения его губ приобретали вполне конкретный смысл.

– А я видел, как мой отец падал со стула – и не от паралича, а от ярости – расслабление на звериный лад. Если бы посетитель, секунду назад покинувший его кабинет, вздумал вернуться, несчастный заставил бы его на собственном заду проехаться по кабинету.

И в полный голос оба спросили:

– А стоит ли? Они считают: да. Мы считаем: нет.

Критик мужского рода вынес свой вердикт:

– Даже без потери души и пресмыкательства, о которых я предпочитаю забыть, сама битва за деньги после всех совершенных злоупотреблений есть неприемлемое проклятие. Мы от него отрекаемся.

– Проклятие еще способно придать трагическое величие, – заявил философ женского рода. – Тогда как битва за деньги давно уже занятие неаппетитное, она оскорбляет естественное чувство стыда сильней, чем патологическая безнравственность на глазах у всех людей. А мы первые, чтобы поступать в соответствии с этим, – гордо заключила она.

Он снисходительно улыбнулся.

– Потому что меня повело на патетику? – спросила она. – Я не только нас имею в виду. Я знаю одну богатую девушку. Из действительно богатой семьи, а она между тем живет в меблированных комнатах и зарабатывает мытьем посуды.

– И на вас это производит серьезное впечатление? – Он поднял брови. – Работа как любительство и как социальный протест? Работа из тщеславия? Самое верное и самое обычное вообще ничего не иметь. Единожды признав, что состояние ушло само по себе и невозвратно…

Она перебила:

– Наши предки не желают это признавать.

– Значит, мы работаем, потому что так положено, в силу естественного устройства мира – и нас самих. Но при этом мы щадим себя. И дело не в тяжести работы. Скорее в ее легкости. Мои плакаты – это всего лишь мои плакаты.