Генрих Манн – Том 2. Учитель Гнус, или Конец одного тирана; В маленьком городе (страница 89)

— Сравнил! — воскликнул аптекарь. — Адвокат — это личность. Вы же, синьор Савеццо, попросту проходимец и изменник!

Савеццо снисходительно наклонил голову.

— Вам, сударь, как старому солдату, не обязательно знать, как достигается успех в политике. О том же, кто я такой, вам лучше скажет та сила, которую я здесь представляю.

И он показал на ту сторону. Коммерсант вздрогнул. Остальные предпочли промолчать.

— Однако, — продолжал Савеццо, — я вовсе не хочу, чтобы мы разошлись врагами. В доказательство я в следующий же вечер собираюсь прийти в клуб.

— Вас спустят с лестницы! — предупредил аптекарь.

Коммерсант дрожащей рукой дернул его за рукав.

— Поосторожнее, ради бога! — Прижав руку к сердцу, он обратился к Савеццо: — Сударь, я человек незлобивый. Поверьте, для меня нож острый, когда в городе свары и беспорядки. Я всегда стоял за добрососедские отношения и, если бы от меня зависело, ни за что при таких прискорбных обстоятельствах не спустился бы на площадь. Вы — член клуба, и я буду защищать ваши права, хотя бы и против адвоката. — И коммерсант сжал руки в кулачки. — Адвокат — бессовестный эгоист, он хочет все себе заграбастать. Из десяти рабочих он не оставил ни одного, чтобы проводить меня до дому.

— Зачем вам, синьор Савеццо, пить свой вермут там, где он никуда не годится? — ввернул кум Акилле. — И мяснику Чимабуэ тоже скажите…

— Так, значит, мы друзья? — Савеццо поднялся. — Синьор Манкафеде, не беспокойтесь, я провожу вас домой.

Коммерсант, чуть не плача, стал трясти ему обе руки.

— Синьор Савеццо, имейте в виду, вас собирались выставить из клуба, но предлагал это не я. Если вам скажут, что я, так это враки.

— Да, господа, не забыть бы! — Савеццо скосил глаза на нос. — В клубе предполагается концерт приезжих артистов. Так вы уж и меня попросите сыграть на карандаше. Недопустимо, чтобы известный на весь город музыкант был вытеснен какими-то второсортными скоморохами. Я должен выступить в своем оригинальном жанре, сыграть на карандаше! Это для меня дело чести!

— Вы божественно играете на карандаше! — воскликнул коммерсант.

— Да, признаться… — подтвердил кум Акилле.

Савеццо косил все сильнее.

Когда они с Манкафеде ушли, аптекарь, повесив голову, направился к двери. На пороге он обернулся.

— Все идет насмарку, — сказал он. — В том числе и любовь к свободе. Теперь с врагом заключают союзы. И народ пошел все какой-то мягкотелый, я даже тебя не узнаю, Акилле! А сам я! Сказал бы мне кто-нибудь, что я буду вести переговоры с попом! Но что есть, то есть, — времена Гарибальди ушли безвозвратно!

И он переступил через порог, с усилием волоча за собой деревяшку.

В кафе «За прогрес» не осталось ни души. Из кафе «У святого Агапита» жены постепенно уводили мужей обедать. Когда и последние разошлись, на площади появился лейтенант Кантинелли с двумя нижними чинами. В своих треуголках с плюмажем и мундирах с алой подпушкой они, гремя саблями, обошли площадь, подбирая все, что говорило о разыгравшейся здесь битве. От кума Акилле, который предложил ему выпить, лейтенант получил подробные сведения о том, что здесь случилось.

— Мы не стали вмешиваться, — пояснил лейтенант. — Беспорядки в городе и сами по себе вещь неприятная, а вмешайся еще вооруженная власть, могло бы дойти до кровопролития. Мы же отнюдь не кровожадны… Фонтана, Капачи, там, посередке, чей-то воротничок и галстук!

Кум Акилле высказал предположение, что они принадлежат цирюльнику Бонометти.

— Вот кому досталось так досталось! Аптекарю пришлось приводить его в чувство.

— Как это прискорбно! — опечалился лейтенант. — Фонтана, отнесешь цирюльнику его вещи.

Затем стали гадать, состоится ли сегодня второе представление «Бедной Тоньетты». Кум Акилле высказывал сомнения, а Кантинелли успокаивал его. Среднее сословие еще больше, чем высшее, заинтересовано в спектакле. Ремесленники играют в оркестре, никому не захочется потерять две лиры — плюс пол-лиры за сына или дочь, участвующих в хоре.

— Вот увидите, к восьми часам все побегут в театр.

И действительно, как только пробило восемь, на всех прилегающих к площади уличках раздались шаги. Из постоялых дворов, что у городских ворот, и гостиниц «Лунный свет» и «Привет новобрачным» повалили приезжие. Горожане шли бок о бок с крестьянами. Вместо объяснений все только пожимали плечами:

— Не срывать же спектакль, в самом деле!

Рабочие быстрым шагом поднимались по ступенчатой уличке; торопились служанки, оставляя за собой раскаты визгливого смеха и запах всякой зелени и чада; все кругом наводнили мальчишки; а около половины девятого потянулись и горожане поважнее. Аптекарь Аквистапаче на сей раз обошелся без уловок: высоко подняв голову, он проковылял мимо жены в парадном костюме.

Когда все успокоилось, по площади пробежала в своем сереньком дождевике Флора Гарлинда. Коммерсант Манкафеде испуганно спрятал голову за дверь и только постояв некоторое время, вышмыгнул наружу и затрусил следом.

Уже в одиннадцать он вернулся — раньше остальных.

Но вот сутолока улеглась, замерли шум и пение, и Флора Гарлинда поспешила к себе на уличку Лучии-Курятницы. За ней, на полшага отступя, следовал капельмейстер.

— Неужели вы и сегодня недовольны мной? Ведь вы пели на бис сколько вам хотелось.

— Сколько публике хотелось — и потому устала зверски. Покойной ночи, маэстро!

— Выслушайте меня, Флора! — Он дрожащими пальцами схватил ее за руку.

Она шла все так же быстро.

— Вы, видно, смотрите на меня, как на врага, иначе бы так не злились. Но ведь я не враг вам, Флора! Я люблю вас. С тех пор как я услышал ваш голос, о боже! — сердце мое принадлежит вам.

— Я вам не верю, — отрезала она. — А кроме того, не нужна мне ваша любовь!

— Любовь всем нужна, Флора! Ведь вы в конце концов женщина! О, если бы я стал великим музыкантом! Вы убедились бы, что у меня одна цель — сделать вас великой. Флора!

Она остановилась и злобно посмотрела ему в лицо.

— И вам не стыдно говорить такие пошлости? Вы сделаете меня великой? Это так смешно, что я даже не могу на вас сердиться.

Она побежала, высоко подняв плечи; он продолжал бормотать ей в ухо:

— Я сам не знаю, что говорю, но ведь это потому, что я люблю вас, Флора! Простите меня! Когда любишь, хочется дарить счастье. Не беспокойтесь, я знаю, вы в тысячу раз талантливее. Это вы бы могли меня прославить, исполняя мою музыку.

Он совсем запыхался. А ее от злости, била лихорадка.

— Скажите мне хоть слово, Флора, одно ласковое слово!

Они подошли к ее дому. Флора повернулась.

— Так, значит, я нужна вам как средство стать знаменитым? А мне вы разрешаете жить в тени вашей славы? Что ж, возможно, это и есть любовь; я именно так себе и представляла. Но поймите, что вы оскорбляете меня своей любовью.

Она вошла в дом. Он бросился за ней.

— Наконец-то я раскусил вас. Я навсегда запомню, какая вы злая! Я так и знал, так и знал! — говорил он прерывисто, задыхаясь и глотая слова. — Вам бы только унизить меня, довести до отчаяния! И это — за всю мою любовь. Но теперь довольно, я не доставлю вам такого торжества. Вы злая, я вас ненавижу!

На втором этаже она остановилась, чтобы перевести дух; его кулаки с покрасневшими суставами при каждом слове рассекали воздух, на ожесточившемся лице глаза отливали сталью. Она в страхе оглянулась и прижалась к стене. Как вдруг он бросился на колени.

— Я испугал вас! Этого я себе никогда не прощу, никогда в жизни! — И с диким стоном: — Теперь мне остается только уйти!

Она видела, как он поднялся, закрыв руками глаза, как прислонился лбом к стене. В мгновенье она взбежала наверх, рванула дверь, заложила крючок и неистово расхохоталась. Заметив в зеркале свое искаженное лицо, она зажала рот платком. И тут до нее донесся громкий шепот:

— Ничего удивительного, маэстро, ведь она любит другого.

Флора Гарлинда посмотрела в щелку ставня. Внизу парикмахер Ноноджи уводил капельмейстера на другую сторону и говорил, прикрывая рот ладонью:

— Она любит портного, у которого живет, и он обманывает с ней свою дурочку жену. Помните, я рассказывал вам, что портной говорит про вас. Он будто бы лучше разбирается в музыке, чем вы, а сам так плохо играет по окрестным трактирам, куда мы ходим каждое воскресенье, и уже так всем надоел, что они только меня теперь и приглашают…

Капельмейстер вырвался от него.

— А, предательница! — Он бросился в ворота ее дома. Флора Гарлинда отбежала от окна, заперла на ключ все двери и остановилась, затаив дыхание.

«Бр-р! Нет, он ни на что не решится!»

Презрительно опустив уголки губ, она следила за тем, как парикмахер уводил плачущего человека по освещенной луною половине мостовой.

Спать было еще рано. Она собралась мыть волосы и распустила их. Обернувшись к зеркалу, она увидела, как они золотым плащом легли на ее худенькие плечи, своей пышностью смягчая очертания профиля. Потом, подойдя вплотную, внимательно оглядела зубы — маленькие, белые и безукоризненно ровные, они удивительно красили ее большой рот. «Мое единственное украшение!» И она иронически улыбнулась себе в зеркале.

«Что ж, они самые долговечные, а потому и самые для меня нужные. Мне еще и в тридцать и в сорок лет предстоит дарить восхищенной толпе иллюзию счастья… Где будут тогда те, что сейчас говорят со мной? Скоро их голоса уже не дойдут до меня. А если когда-нибудь, повидав свет, я вновь попаду сюда, кто-нибудь расскажет мне, что он — он, со своим оркестром из цирюльников и портных по-прежнему увеселяет горожан на престольных праздниках».