Генрих Манн – Том 2. Учитель Гнус, или Конец одного тирана; В маленьком городе (страница 91)

Старик прислушался к звонкому плеску фонтана.

«Да, вот что, пожалуй, было лучше всего! Я работал в саду моего учителя. Руки у меня были все в земле. Я пел… Никто не обращал на меня внимания, и только Джульетта, уронив белье, заслушалась меня. Струйка воды, лившаяся из фонтана, у которого стирали, журчала неумолчно — это и был мой голос».

— Ну что ж, рискнем. Тихо-тихо, любимый, через полоску лунного сияния. За углом темно, там мы будем в безопасности.

— О, если бы побольше опасностей, чтобы я мог спасти тебя от них, любимая!

«Джульетте было пятнадцать лет, мне семнадцать. Верно ли, что на ее босых ножках ногти были словно розовые лепестки? А на моих руках — как они увяли! Ни жена портного, ни служанка Рина не захотят меня любить, когда увидят мои ногти».

— Пусть старик спит спокойно. Разве он знает, как сладки твои поцелуи. Целуй же меня, Альба!

V

Городской секретарь подошел к столику перед кафе «За прогресс».

— Господа, слышали новость?.. Ну, так и быть, скажу вам по секрету. Вообще же у нас есть основания не разглашать ее, во избежание беспорядков.

— На Манкафеде уже лица нет, — объявил синьор Джоконди. — Так чем же вы собираетесь нас оглушить?

Камуцци сел, не торопясь, и, изобразив на лице скептическую усмешку, готовился уже приступить к рассказу, как вдруг из кафе решительным шагом вышел молодой Савеццо, стал перед столиком, скрестив руки, и сказал:

— Адвокат провалил свой иск против дона Таддео.

— Не свой иск, а иск города, — поправил его секретарь.

— Это все равно, — возразил Савеццо, скаля гнилые зубы. — В данном случае город и есть адвокат. Город проиграл дело, потому что доверился адвокату.

— С этим я согласен, — сказал секретарь.

Полли и Джоконди переглянулись.

— Так вот почему его сегодня так долго нет!

— Синьор Савеццо… — Коммерсант умоляюще схватил молодого человека за рукав, его тощая рука дрожала. — Каковы намерения дона Таддео? Уж не собирается ли он восстановить против нас весь город?

— Дон Таддео чувствует себя глубоко оскорбленным. — Савеццо зловеще пожал плечами.

— Его оскорбил адвокат, — воскликнул коммерсант, чуть не плача. — Пусть адвокат и отвечает. Как вы думаете, господа? Раз это нужно для блага народа, можно ведь и отступиться от адвоката, мы же тут совершенно ни при чем!

Но аптекарь Аквистапаче сердито хватил рукой по столу.

— Все мы вели этот процесс, — сказал он, — и если нас неправильно рассудили, значит наши судьи продались попам.

— В самом деле, — отозвался Полли. — Всему свету известно, что ведро принадлежит городу, он его завоевал. — И даже при содействии богов, — поддержал его синьор Джоконди.

Секретарь посмотрел на них с насмешкой.

— Сразу видно, господа, что вы плохо разбираетесь в законах. Суд в первой инстанции принял во внимание, что церковь в течение столетий хранила ведро и несла за него ответственность, а это дает ей известные права на нашу достославную реликвию…

— Все это лишний раз доказывает, что попы снова пробрались к власти, — не выдержал аптекарь.

— Но мы можем обжаловать решение суда, — сказал Полли.

— Не думаю, чтобы город пошел на это, — возразил Камуцци. — Адвокат-то, конечно, захочет, но вряд ли мы его поддержим. Достаточно знаменателен тот факт, что его предложение повесить на ратуше мемориальную доску в честь кавальере Джордано было вчера отклонено.

— Многим надоели актеры, — заметил Полли. — Кажется, завтра они уезжают. Скатертью дорога!

Синьор Джоконди тоже желал актерам приятного пути.

— Хватит с нас «Бедной Тоньетты». Все уже знают ее наизусть. Когда я полощу рот, у меня выходит: «Взгляни, любимый, наш домик весь в цветах». Никому не хочется платить за это деньги, и, чтобы заманить народ, они теперь между первым и вторым действием устраивают дивертисмент: Гарлинда в бальном туалете и Дженнари во фраке выходят на сцену и поют арии сочинения этого чудака маэстро Дорленги.

— Это бы еще куда ни шло, — сказал Полли. — Но за тот месяц, что они здесь, в городе неприятность за неприятностью. О девицах Парадизи и говорить не приходится. А вот Витторино Баккала — уж на что был честный малый, а как связался с одной из этих красоток, так и мастера своего обокрал. Если бы это по крайней мере не коснулось наших лучших семейств…

И хозяин табачной лавки, угрюмо насупившись, уставился себе в колени. Савеццо бесцеремонно выдвинул вперед ногу.

— А кому вы обязаны историей с вашим Олиндо? В городе говорят, будто он, чтобы ублажить белобрысую хористку, забрался в отцовскую кассу. Кто наслал на город всю эту саранчу?

— Актеры — служители искусства, — выкрикнул аптекарь. — Они оставляют нам незабываемые воспоминания…

— И долги, — подхватил городской секретарь, — что я, кстати, в свое время предсказывал. Но ведь у нас так уж повелось: тех, кто предостерегает против расточительства, называют врагами прогресса, а тех, кто против разложения нравов, — клерикалами.

— Этот тенор — вор! — подал голос и красавец Альфо, все время крутившийся подле столика. — Если лейтенант не засадит его в тюрьму, я сам его прикончу. — Оскалившись, он заскрежетал зубами.

Савеццо пристально посмотрел на него — и под тяжестью этого взгляда Альфо отступил назад, в кафе. Следуя за ним, Савеццо бросил на ходу:

— Дженнари не считает уже нужным платить за свой завтрак; все деньги у него уходят на портного да на духи.

— Какое мотовство! — воскликнул Манкафеде. — Да что они, с ума все посходили, что ли? Бал, который Северино Сальватори закатил в честь актеров, принес Маландрини не меньше двухсот пятидесяти лир чистого барыша. Сальватори того гляди вылетит в трубу.

— А кто его злой гений, если не адвокат? — подхватил Камуцци. — Этот человек, кажется, только и думает, как бы своим личным примером поощрить разврат. Он сеет соблазн и порчу во всем городе.

— Адвокат — смелый человек, — возразил Аквистапаче. — Ему приходят в голову великие мысли. Когда у нас будет новый театр, городская бойня, холодильник и военные лагеря, — тогда на площади, перестроенной опять-таки по его указаниям в виде правильного четырехугольника и окруженной аркадами, мы воздвигнем статую Ферручо Белотти, нашего величайшего гражданина!

Полли почесал в затылке.

— План один другого лучше, но не слишком ли их много!

— Чтобы привлечь к нам иностранцев, — подхватил синьор Джоконди, — адвокат выманил у города четыреста лир. Единственный англичанин, что живет у Маландрини, дорогонько нам обошелся.

Секретарь сделал рукой изящный жест.

— Господа, ваше разочарование разделяют многие. В своей неукротимой жажде деятельности, которая на деле ведет к разрушению, адвокат и не замечает, что он растерял последние крохи былой популярности. Я лично не жалею, что он пригласил этих артистов. Их пребывание здесь многим открыло глаза и окончательно убедило тех, кто был склонен колебаться. На краю анархии и разорения мы, естественно, ищем прибежища в умеренности и добронравии, без которых общественная жизнь невозможна.

— Что верно, то верно, — подхватил Полли, — у ранней обедни уже двадцать лет не бывало столько народу, сколько сегодня.

— Говорят, был и супрефект, — отозвался Джоконди. — Видно, и в самом деле придется ходить в церковь.

— К сожалению, это не только у нас, — сердито засопел аптекарь. — Реакция повсюду поднимает голову, и правительство в страхе перед демократией, которой оно обязано жизнью, всячески поддерживает реакционеров. На празднике, который король устроил в Риме в честь германского кайзера^{41}, все первые ряды были заняты прелатами. Либеральная буржуазия нужна была им лишь для того, чтобы с ее помощью создать монархию. Но плоды пожинаем не мы, а наши заклятые враги. Бывают минуты, когда начинаешь жалеть обо всем, что было сделано. При Гарибальди, надо прямо сказать, ничего этого не было бы. Он, быть может, проявил даже чрезмерное величие духа, когда добровольно отрекся и покинул нас.

— Вы правы, — сказал Камуцци с иронической улыбкой. — При Гарибальди и республике невозможны были бы никакие споры — в том числе и из-за ведра.

Старик развел руками.

— Вы думаете, я этого не знаю? Послушайте же, что я вам скажу. Эту ногу я потерял на службе республике. Так вот, я верю, что республика всегда останется молодой, каким и я был в то время. Стоит ей только вернуться, как у меня снова отрастет нога.

Камуцци поднялся с высокомерной миной.

— Вы поэт, синьор Аквистапаче! — Синьору Джоконди, который увязался за ним, он сказал: — Что толку говорить с такими радикалами! Они воображают, что истина на их стороне. Но, во-первых: что есть истина? А потом — такая истина далеко бы нас завела!

— Куда ты, Альфо? — крикнул Полли. Но сын трактирщика только крепче стиснул кулаки и, не оглядываясь, размашисто зашагал по улице Ратуши.

— Что случилось с красавцем Альфо? — спрашивали женщины, завидев его в окно. — Он больше не улыбается нам и шляпу надвинул на нос, как будто задумал недоброе.

Далеко за городскими воротами, уже за прачечной, его остановил Савеццо, вынырнувший из кустов. Красавец Альфо затрясся всем телом.

— Я знаю, что у тебя на уме, — сказал Савеццо, не сводя с него пристального взгляда. — Помни же, никому ни слова, что у нас были какие-то разговоры, а то я с тобой рассчитаюсь. Ты еще не знаешь, на что я способен. Ты только себя погубишь.