Генрих Манн – Том 2. Учитель Гнус, или Конец одного тирана; В маленьком городе (страница 80)

— Что это с ним? — удивился адвокат. — Такого еще не бывало. Что ему нужно?

— И я тоже… — произнес глухой голос; древний старичок беспрестанно тыкал себя в грудь и шею костлявыми пальцами с заскорузлой, сморщившейся в черные кольца кожей. — И я…

— Он, видно, тоже имел отношение к театру, — предположил Полли, — от этого и рехнулся.

— А-а! — протянул адвокат и, вспомнив, как этот дурачок отвлек на себя внимание публики тем, что, словно передразнивая его, адвоката, стал кланяться зрительному залу, строго спросил — Что ты делал в театре, Брабра?

— В театре? — старичок вздрогнул. И, показав пальцем на шею: — Я тоже… В театре…

Кавальере Джордано догадался.

— Бедняга хочет сказать, что когда-то он играл на сцене. Но как же тебя звали, дружок? — спросил он величественно и благодушно.

Старичок закрыл глаза и поднял руку, словно ощупью ловя что-то в воздухе; все морщинки и складки кожи, в которых прятался рот, и все его ссохшееся личико замерло в каком-то испуге. Но вот что-то в этом лице дрогнуло, оно оживилось, в глазах блеснула искра сознания, и рот растянулся, чтобы произнести:

— Монтереали.

Кавальере Джордано откинулся на спинку стула.

— Монтереали? Давно я не слышал этого имени. Монтереали, — объяснил он адвокату, — сходил со сцены, когда я только начинал, но тогда говорили, что он гремел в свое время. Уже лет тридцать как его нет в живых.

— Монтереали, — повторил старичок и снова дрожащим перстом ткнул себя в грудь.

— Что только может прийти в голову такому безумцу, — развел руками адвокат.

А синьор Джоконди заметил:

— Он сегодня в отличном настроении. Браво, Брабра!

Беззубый рот снова разверзся черным провалом. Кавальере Джордано приложил к уху ладонь.

— Поет… Позвольте, кажется, что-то знакомое. Что же это такое? Из какой… оперы?

И вдруг позади раздался громкий смех Флоры Гарлинда. Все оглянулись. Примадонна оперлась на стол руками и пронзительно хохотала. Смех сотрясал ее щуплое тело, на посиневших висках выступили все жилки. Кто-то попробовал разжать ее пальцы, ухватившиеся за край стола, но они не поддавались. Ее полные затаенного ужаса глаза отпугивали всех, кто бросился ей на помощь. Она все смеялась… И когда даже адвокат отступился от нее и принялся вытирать взмокший лоб, в уличке Лучии-Курятницы показался портной Кьяралунци.

— Синьорина еще не вернулась домой, — сказал он. — Где же может быть синьорина Флора Гар… — Но тут он остановился как вкопанный, вся кровь отхлынула от его лица, большие руки задрожали. — Что это — будто и не ее голос, — проговорил он. — Что случилось? — Едва он коснулся ее рук, как они послушно разжались. Она позволила ему поднять себя, и он не то повел, не то понес ее, все время приговаривая: — Синьорина, простите, что я так много себе позволяю.

Полли, Джоконди и адвокат переглянулись.

— Черт побери этих артистов, не знаешь, чего от них и ждать. Человек как будто в прекрасном настроении, и вдруг — на тебе… Но, пожалуй, лучше об этом молчать. Бог знает, что подумают люди, если кто-нибудь оказался свидетелем… Будем надеяться, что она никого не разбудила. Одно можно сказать: у Невидимки сегодня богатая пожива. Друг Аквистапаче, верно, давно уже дома со своей женой. Представляю, как ему влетело… Доброй ночи, кавальере! Вы что, решили остаться? Уже час ночи. Позавидуешь этим актерам, спи себе завтра хоть до полудня.

Но адвокат опять вернулся; он подошел к древнему старичку, который, оставшись один среди площади, снова принялся расточать поклоны и улыбки, и сказал ему мягко, но решительно:

— Следующий раз, Брабра, когда на тебя найдет, сходи с ума так, чтобы не действовать людям на нервы. Даже сумасшествием, Брабра, можно управлять и как-то его контролировать. А то твой мерзопакостный эпилог испортил нам сегодня наш гражданский праздник. То, что ты сумасшедший — заруби себе это на носу, Брабра, — еще не дает тебе права быть плохим гражданином.

Но так как древний старичок как ни в чем не бывало продолжал бить поклоны, адвокат окончательно потерял терпение и, ухватив беднягу за шиворот, поволок его с собой в уличку Лучии-Курятницы.

В дверях кафе показался кум Акилле и, подойдя к опустевшему столику, пожелал кавальере Джордано доброй ночи: извините, мол, время позднее, пора закрывать. На площади было пусто и темно. В том ее углу, где сгустилась непроглядная темень, в доме купца Манкафеде дрогнул полуоткрытый ставень и начал затворяться. Но со стороны зиявшего чернотой двора ратуши послышались шаги — и ставень в доме купца Манкафеде замер на полдороге.

Нелло Дженнари, понурив голову, остановился под аркадой, как вдруг какое-то белое видение шепнуло ему несколько слов, и тут же упорхнуло.

— Вас просят возвратиться в театр и…

Дальше он не расслышал. Маленькая монашенка, сделав полный круг, еще ближе проскользнула мимо него.

— …и петь. Вас будут там слушать.

— Аббатиса? — спросил он и простер руки, чтобы схватить легкокрылую тень.

Но она уже неслась вверх по ступенчатой уличке. Он бежал за ней с поднятыми руками. Ноги его, казалось, вязли в земле, тогда как ему предстояло лететь на небо! Он не замечал, что натыкается на мирно почивающих коз. Зубы выбивали дробь, в голове смутно вертелось: «Альба пришла и ждет меня. Будет ли мне расплатой смерть? Все равно я спою «Драгоценную ночь», хотя бы она стоила мне жизни — драгоценная ночь! Но пусть решает аббатиса. И что бы ты не решила, Альба, я твой!»

Перескочив через последние ступеньки, он уже чувствовал, что мчится на крыльях. Но вот и широкая терраса перед дворцом. Монашенки и след простыл. «Не снится ли мне все это? Как может Альба быть здесь в такой поздний час! Да и что она знает обо мне? Кто-то решил надо мной посмеяться…» Тем не менее он закрыл глаза и бросился вперед.

В коридорах тьма была не так густа. Две свечки в фонарях, свисающих с кулис, отбрасывали красноватую дорожку на часть сцены, рампу и зрительный зал. Сжимая виски, Нелло Дженнари в два стремительных прыжка очутился на сцене и весь задрожал. Голос не слушался его, он задыхался. С большим трудом он взял себя в руки и запел:

«Эту ночь мы отдадим наслаждению, хотя бы она стоила нам жизни — драгоценная ночь!»

Нетвердым шагом, качаясь, он подошел к слабо освещенной рампе и, вскинув руки ладонями кверху, словно приговоренный к смерти, поднял глаза. Перед ним лежала непроницаемая тьма. Третья ложа направо между двумя стройными колонками показалась ему чернее остальных: так вот куда вел лабиринт его ночей, исполненных загадки, пронизанных страхом и восторгом.

Он повторил, откинув голову: «Драгоценная ночь» — и, держа последнюю ноту, вдруг почувствовал на шее чью-то руку. Мягкая и сильная, она душила его. «Аббатиса! — подумал он и закрыл глаза. — Это она! Я умираю! И так и не увижу тебя, Альба?» Но когда он поднял веки, там, в темноте, вспорхнули две маленькие белые ручки, они беззвучно аплодировали. «Вот оно, счастье! Теперь я знаю, оно мне суждено!» И Нелло упал на колени.

Стоя на коленях, он пел: «Взгляни, любимая, наш домик весь в цветах», чувствуя, что звуки льются из его груди, как неиссякаемые волны счастья. Преклонив ухо, ждал он вступления своей партнерши: «Ее голос! Ее голос!» Но тут прямо в руки ему упали цветы. И сразу же за этим послышался звук отворяемой двери. Он вскочил, бросился в коридор и добежал до лестницы вовремя, чтобы заградить беглянке выход. Легкие шаги наверху сбежали вниз по нескольким ступенькам, а потом быстро-быстро повернули обратно. Он помчался следом. За углом перед ним мелькнул подол женского платья. Открыв дверь какой-то комнаты, он увидел туманные очертания убегающей фигурки. Там, где длинная галерея тонула в густом мраке, чья-то смутно белеющая рука с мольбой протянулась назад. Сквозь устремленные в небо окна какого-то зала, из-за набежавших туч пробивался тонкий луч одинокой звезды, ложась на продавленный трон, на потрескавшиеся картины, на чей-то белый профиль, который, ускользая, открыл рот в беззвучном крике. Из глаз преследователя брызнули слезы: слезы мешали ему увидеть ту, что порывисто дышала где-то рядом, спотыкалась и, наконец, бросилась открывать окно. Он остановился и только поднял вверх молитвенно сложенные руки. Его прояснившиеся глаза уставились на тени под ее бровями. Так они стояли друг против друга, молча, не двигаясь. Она раскинула руки вдоль кованой решетки раскрытого до полу окна. Очертания ее головки таяли в темном воздухе. Где-то в бездну со скалы низвергался шумный водопад.

Сквозь набежавшее облачко снова пробился луч той же звезды.

И Альба сказала:

— Ты плакал.

— Да, потому, что я невольно испугал тебя, — сказал Нелло. — Но если бы я тебя не догнал, все было бы кончено… Понимаешь ли ты, что это значит…

— Я знаю все!

— Альба!

И он тут же отпрянул: она откинулась назад, в раскрытое окно.

— Не трогай меня!

Удручающая тишина. А потом, сперва незаметно, она склонилась вперед и упала в его объятия.

IV

Пробило четыре.

— Надо бежать, — сказала Альба. — Еще два часа, и нам не удастся незаметно проскользнуть через площадь.

— Еще целых два часа! — молил Нелло. — Не уходи, останься. Ты так долго заставила меня ждать.

И когда следующий удар колокола вспугнул ее:

— Пять часов! О Нелло, я погибла!