Генрих Манн – Том 2. Учитель Гнус, или Конец одного тирана; В маленьком городе (страница 48)

Но адвокат пропустил его замечание мимо ушей. Он с торжеством посмотрел на окружающих:

— Вам нужны доводы? Извольте! Я приведу вам доводы. — И приставив к носу палец: — Ведро, как вы говорите, висит на колокольне? Хорошо, но заметьте, висит. Земли оно не касается, а веревка, к которой оно привязано, принадлежит городу. Я сам купил ее у канатчика Фьерабелли, потому что старая показалась мне ненадежной. Ну вот! Стало быть, ни сверху, ни снизу, ни с какой-либо стороны ведро не соприкасается с церковными владениями. Уж не хотите ли вы сказать, что окружающий его воздух принадлежит церкви?

— Это вопрос спорный, — сказал Камуцци, и Нелло поддержал его.

— Меня вам не переубедить. Воздух принадлежит всем. Я могу сколько угодно стрелять дичь над вашим виноградником, лишь бы я не топтал вашу пашню. — Сказав это, адвокат пригубил свой вермут и, плотоядно прищурясь, оглядел приунывшего противника. Победа его успокоила. — Держите ноги на перекладинах стульев, господа! — воскликнул он, развеселившись. — И к вам не пристанут блохи. Ах, в такое прекрасное утро голова у меня изумительно работает, а какое наслаждение поговорить о всякой всячине в мужской компании! Женщины для этого не годятся!

Все общество принялось отвешивать поклоны мамаше Парадизи, которая заполнила целое окно своими волнующимися телесами. В окошке рядом толкались ее хорошенькие дочки.

— Что-то они нынче рано навели на себя красоту, — заметил аптекарь. — Уж не вас ли они имеют в виду, синьор Дженнари, — не в обиду другим будь сказано, к себе-то я этого не отношу.

Тенор отвернулся.

— Вы избалованы, молодой человек. — И старый ветеран широкой ручищей похлопал его по спине.

Нелло вспыхнул:

— Нельзя ли запретить этим бабам открывать ставни на день? Вон они расположились вокруг площади, и каждая готова раскрыть тебе объятия. Женщина, не умеющая держать себя, внушает мне отвращение. Ничего не могу с собой поделать.

— Однако, Нелло, сколько я знаю, — возразил баритон, — ты и сам обычно не любишь проволочек. Да вот не далее как вчера ты еще и часу не пробыл в городе, а уже гонялся за какой-то красоткой, которая вошла в собор.

— Кто вошел в собор? Ну что ты опять выдумал! Уж не заплатила ли тебе какая-нибудь, чтобы ты ей посодействовал?

— Я не узнаю тебя, Нелло! Господа, этот безумец был еще недавно кумиром и отрадой всех женщин — в каждом городе, где нам случалось петь. Бывало, ни одной отказа нет. Какая муха тебя укусила?

Старик Джордано посылал направо и налево воздушные поцелуи.

— Их слишком много, на каждую не напасешься разговоров, — объяснил он окружающим. — А почему в некоторых домах ставни закрыты? — полюбопытствовал он мимоходом.

Все посмотрели на аптекаря.

— Ближайший дом — мой, — признался тот чистосердечно. — Но жена парикмахера Ноноджи тоже, как видите, не открывает ставен. Все они в подчинении у дона Таддео, а тот рад бы запретить всякое искусство. Моя жена не исключение. У него здесь целая партия сторонников. Сами знаете.

— Что ж, мы принимаем вызов, — провозгласил адвокат. — Вот увидите, он отдаст нам ключ. И хотя бы мне всю жизнь пришлось судиться с ним от имени города, я своего добьюсь. Я, адвокат Белотти, самолично поведу ваших хористок на колокольню и покажу им ведро. Мне и святой Агапит не помешает.

— Потолковали бы вы на эту тему с собственным братцем, — посоветовал Камуцци. — Это человек с головой. Да вот как раз и он, время-то десять часов.

Арендатор восседал между двумя огромными корзинами на спине маленького ослика, трусившего вверх по улице Ратуши. Поравнявшись с ратушей, он снял пенсне с синими стеклами и соломенную шляпу грибом и помахал ими. Потом подъехал к кафе и слез с ослика.

— Мое нижайшее честной компании! — приветствовал он всех.

— Вот адвокат утверждает… — начал Камуцци.

— Ничего я не утверждаю, — поспешил заверить адвокат.

Арендатор посмотрел на него с презрительным сожалением.

— Адвокат? Знаю я его. Небось все языком треплет: халды-балды! — И он злобно передразнил своего замечательного братца.

Адвокат с достоинством откинулся назад.

— Друг мой, есть вещи, о которых такому человеку, как ты, трудно судить.

— Ну, ладно, молчу, — ответил Галилео. — А это еще что за публика? — И он поочередно ткнул пальцем в каждого из трех артистов. Во время процедуры представления и обмена приветствиями он старательно шаркал, тяжело вздыхал и, наконец, повалился на стул, смачно сплюнув для облегчения души. Усевшись, он широко раздвинул толстенькие ляжки и свесил между ними загорелые кулачки, в то время как глаза его, презрительно щурясь из-под нависших седых бровей, испытующе оглядывали собеседников, а рот кривился ехидной гримасой на каждое их замечание. Наконец, потеряв терпение, он громогласно потребовал, чтобы его сосед, раз уж он такой артист, изобразил какой-нибудь фокус или рассказал анекдот. Старый певец с возмущением вскочил со стула. Он уже пятьдесят лет артист, негодующе заявил он, но ничего подобного… Каждая жилка на его лице дрожала, точно он вот-вот расплачется, и, разводя морщинистыми руками, он, видно, совсем позабыл о бриллианте.

— Чего ему надо? — недоумевал Галилео. — Этакий олух! Халды-балды!

Он говорил тем же издевательским тоном, каким передразнивал брата. Кавальере Джордано порывался уйти, но адвокат участливо и почтительно молил его остаться.

— Не обижайте нас, кавальере! Нигде вас так не ценят, как в нашем городе. Вы просто не поняли моего брата, он тоже вами восхищается. Галилео, о тебе сестра спрашивала, что-то у нее с козой.

— Что же ты раньше не сказал? Уж эти мне адвокаты!

Он вытер рот рукой, взял под уздцы осла, который, стоя за стулом хозяина, все время тыкался мордой ему в спину, и зашагал с ним вверх по ступенчатой уличке.

Адвокат продолжал улещать старого певца.

— Кавальере, вы заслуженный человек, ну можно ли обращать внимание на всякое ничтожество. Подумаешь, какой-то мужик не оказал вам почтения! Потому что мой брат самый обыкновенный мужик. В семь часов он заваливается спать, в час ночи выезжает в поле, а в десять, когда становится жарко, возвращается домой. Единственное его развлечение — перекинуться с соседями в картишки. При папской власти он ходил к обедне, теперь, натурально, бросил, но просвещенье так и не коснулось его. К выжившей из ума старухе Лучии-Курятнице он ходит узнать, какой будет урожай. Однако, — адвокат выпустил певца из своих объятий, — не будем отвлекаться по пустякам. Кавальере, время назрело! Господа, я вижу на Корсо священника.

Он сел, по-видимому ослабев от волнения. Кавальере тоже опустился на стул. Пережитые неприятности, должно быть, подкосили его. Он весь поник и только бормотал про себя:

«Я пятьдесят лет артист…»

— С ним баронесса Торрони, — сказал Полли.

— Он пользуется ею как прикрытием, — отозвался аптекарь.

— Ничего не значит. — Адвокат недолго усидел на стуле. — Я просто-напросто объясню баронессе, что у меня с этим священником…

— Он прощается, баронесса вошла в свой подъезд.

Старый певец вдруг вскочил как ужаленный.

— Меня его сиятельство граф Кавур самолично пожаловал в кавалеры ордена Королевской короны^{27}!

Никто его не слушал. Адвокат стоял уже наготове. Увидев его, священник вздрогнул и стал было отходить, но адвокат бросился ему наперерез.

— Взят в плен, — констатировал аптекарь.

— Я, наконец, флорентийский домовладелец! — Кавальере Джордано в сердцах стукнул стаканом по столу. — Какое мне дело до всего этого убожества! Мой дом полон драгоценных реликвий, воспоминаний о славной карьере, подношений от государей и знатных дам…

— Дон Таддео, ваш покорнейший слуга, — послышался голос адвоката. Он снял шляпу и даже шаркнул ножкой. Священник ответил так же вежливо и пронзительно посмотрел на него воспаленными глазками.

— Несколько слов, дон Таддео, если, конечно, вы не возражаете! Тут с вашей стороны была допущена досадная оплошность…

— Никакой оплошности, сударь! — Видно было, что священник говорит через силу. — Речь идет о ключе, как я понимаю?

— Вот именно. И я в полной надежде на вашу лояльность…

— Разумеется. Но дело в том, что ключ окончательно заржавел и уже не годился. Я отдал его слесарю Фантапие, чтобы он сделал новый.

— А-а-а!

Вздох, вырвавшийся из груди адвоката, звучал отнюдь не хрипло. У него прямо-таки гора свалилась с плеч. Полли, Аквистапаче и лейтенант тоже сказали «а!» и «а!» подхватил баритон Гадди. Только Нелло Дженнари не сводил глаз с кавальере Джордано. Знаменитый певец после своей неудавшейся патетической сцены окончательно скис и выглядел стариком, откровенным стариком с отвислой челюстью, бессмысленно уставленными в пространство глазами и бессильными руками. Его юный товарищ, мрачно разглядывая эту печальную фигуру, думал:

«Собственно, зачем он здесь? Богатый, уважаемый человек на старости лет терпит унижение, потешая каких-то хамов в этой грязной дыре! Да, но он уже совсем потерял голос, в большие города ему путь заказан, а так как нашему брату без аплодисментов, очевидно, жизнь не в жизнь, то он и ждет их теперь от мужичья: мы надеемся пленить служанку, когда от нас отворачивается госпожа… Так мы и живем, бездумно плывя по течению, как и я плыл до сих пор: все с той же детской беспечностью, в каком-то нелепом опьянении, без якоря, не находя в себе мужества пристать к берегу. Пока однажды, в кафе захолустного городишки, где блохи буквально прыгают у тебя по ногам, не заметишь вдруг, куда ты скатился… Но я — нет, никогда я не дойду до этого! Я молод, всю свою жизнь я отдам Альбе. Она узнает, как я ее боготворю… Я совершу какой-нибудь невероятный, отчаянный поступок, геройский подвиг, и она станет моей… Нашел! Освобожу ее из монастыря! Вот когда она меня полюбит! Мы убежим. А потом бросимся к ногам ее деда… Или все это романтический вздор? Ну что ж, пусть я не буду обладать ею, зато ничто не помешает мне жить у ее ног. Безвестный крестьянин, я буду проводить все дни под стенами ее кельи. А может быть, здесь есть и мужской монастырь? По праздникам мы виделись бы в храме — она в белых одеждах, я в рясе инока, — смотрели бы в глаза друг другу и пели…»