Генрих Манн – Том 2. Учитель Гнус, или Конец одного тирана; В маленьком городе (страница 46)
— Понимаю, понимаю. Но вы сказали, что женщин в этой семье отдают туда…
— Все как одна кончают жизнь в обители. — И адвокат, растопырив всю пятерню, махнул рукой, словно отвергая малейшую надежду.
— Но в наше время… — Нелло проглотил слюну, — люди мыслят здраво, не правда ли?
И так как адвокат только негодующе засопел носом…
— К тому же одинокому старику не захочется расстаться с внучкой раньше, чем это необходимо.
— Необходимо? Плохо же вы себе представляете, что необходимо такому фанатику: любовь внучки или благословение попов! Увы, сударь, это печальный факт, нашему краю предстоит понести невозвратимую потерю: одна из самых богатых наследниц в округе будет отторгнута от мира, от света, от семейного очага, в ущерб общему благу.
В лице молодого человека мелькнуло мрачно сардоническое выражение.
— Воображаю, сколько на нее уже находилось охотников. И в городе, конечно, есть избранный круг, где Альба, на правах молодой дамы, танцевала бы на балах и читала стихи? И варила бы суп для бедных… И утешалась бы с любовниками… В том числе и с вами, господин адвокат!..
— Ну, что вы, разве это можно сказать заранее? — прохрипел Белотти, охорашиваясь и выпячивая грудь.
Молодой человек резко повернулся к нему, но тут же расхохотался.
— И монастырям жить надо; там она по крайней мере будет свободна и одна!
Ах, в тысячу раз лучше сознавать, что она исчезла и погребена заживо, чем представить себе ее среди пошляков, в пошлой обстановке, в пошлых объятиях!
«Она останется чиста, — подумал он, меж тем как адвокат мерил его разочарованным взглядом. И с глубокой болью: — Я никогда не увижу ее больше. Зато и никто другой не увидит!»
Но вдруг он отпрянул в испуге и схватился за балюстраду.
— Что случилось? — встревожился адвокат.
Однако тенор не ответил и только прижал руку к сердцу. Адвокат последовал за его растерянным взглядом, устремленным на открытую дверь террасы.
— Эй! Никколо, сюда! — крикнул он, и слуга направился к ним с полной сеткой.
— Экий вы пугливый, молодой человек! — сказал Белотти, хлопнув Нелло по плечу. — У вас, я замечаю, пошаливают нервы, впрочем, как у всех служителей искусства. Да оно и понятно.
Он подмигнул и снова благодушно похлопал его по плечу. Нелло отодвинулся подальше, склонился над балюстрадой и закрыл глаза. Это могла быть и она! Что, если бы он ее увидел? Уже эта ночь в ее владеньях, среди вещей, ей принадлежащих, привела его в экстаз и истомила.
Не обращая внимания на адвоката и слугу, вступивших в обстоятельный торг из-за яиц, он спустился вниз, в сад. Не это ли скамья, на которой он спал и на которую она, быть может, не раз садилась отдохнуть? В темноте он ощупью искал след ее ноги, погружал горячие руки в его прохладу, прижимался к нему губами. Где теперь этот след?
«Так, значит, я обманывал себя? И я еще льстил себя надеждой, что ночной ветерок доносит до меня благоухание ее комнаты, а на самом деле обонял лишь запах цветов на этой клумбе. Какой же я глупец, и как я смешон! Разве не мечтал я умереть здесь, на ступеньке фонтана, чтобы она нашла мой охладелый труп, когда утром придет освежиться его животворной струей? Сейчас уже палит зной, меня мучит жажда, и я под самыми ее окнами чувствую, как я одинок и как она далека».
Он увидел в водоеме свои горестные глаза, услышал на позеленевших плитах, тянувшихся вдоль стены кипарисов, свои глухие шаги, снова разыскал калитку, которую глубокой ночью приподнял в петлях, чтобы она не скрипела. Выйдя на дорогу, он поспешил прочь. И на ходу все простирал куда-то руки и качал головой.
Когда адвокат Белотти догнал его, Нелло растерянно оглянулся: куда он попал?
— Бедный мой юный друг, вы, видно, оглохли! Я кричу, кричу, а вы знай бежите вперед без оглядки…
Но так как молодой певец не догадался извиниться, пришлось это сделать Белотти. Он, кажется, заставил себя ждать, но если бы кто знал, какая дотошная хозяйка его сестра, как она потом допекает его этими яйцами, — и он взвесил в руке тяжелую сетку.
— За несвежие платить приходится мне. Горе с этими женщинами! Но полюбуйтесь на нашу городскую прачечную. Идея опять-таки моя, я отстоял ее назло этому кретину Камуцци. Что ж, я с большим удовольствием потрудился на благо женщин, и они платят мне той же монетой, прославляя меня как друга народа. Доброго утра, Фанья, привет, Нана!
Навстречу им попался парикмахер Ноноджи. Он шел вперевалку, весь перегнувшись на левую сторону. Правую руку оттягивала облупленная кожаная сумка, которой он помахивал на ходу, а левую он держал, не сгибая. Ноноджи уже издалека почтительно замахал им шляпой, касаясь ею земли, и, гримасничая, закричал:
— Доброго утра, господа! Ну и денек сегодня! В такой день умирать не хочется!
— Мы и не собираемся умирать, Ноноджи, — возразил адвокат. — Вы к Нардини? Кланяйтесь ему от меня. Я уже заходил к нему по делам.
— А вы, как я погляжу, порядком обросли, молодой человек, — сказал парикмахер, обращаясь к Нелло Дженнари. — Это не нравится дамам, сударь. Если вас вместо стула устроит вон тот камень, — кстати, он в тени, — я мигом вас обслужу. Не угодно? Напрасно отказываетесь! Ну, увидимся в другой раз. Ваш слуга, синьоры!
Однако адвокат окликнул его и, когда парикмахер подошел совсем близко, сказал вполголоса, оглядевшись по сторонам:
— Ноноджи, вы видели барона? Я тоже. Ноноджи, у него с этой приезжей в гостнице «Лунный свет», с артисткой, уже пошли шуры-муры.
— Ага!..
Маленький человечек то широко открывал, то крепко зажмуривал свои масленые глазки. Красные жилки на его лице отплясывали какой-то кровожадный танец.
— Ноноджи, — предупредил его адвокат, — необходима величайшая осторожность, ведь это такая родовитая семья. Но вам все равно кто-нибудь расскажет, а потому предупреждаю: строжайшее молчание!
Парикмахер уже давно прижимал руку к сердцу. Он подпрыгивал, извивался в поклонах, складывал рот сердечком и далеко отставлял руку с кожаной сумкой.
— До чего же огорчительно, — посетовал он, — что наши большие господа такое себе позволяют. А с другой стороны, это даже хорошо. Но довольно, ни слова больше! О, господин адвокат знает меня не хуже, чем я его!
— А иначе скандал неминуем, Ноноджи! В конце концов это вполне простительная слабость, но нам приходится считаться с такой публикой, как этот несносный священник.
— Еще бы не считаться, господин адвокат! А иначе что станется с нами самими? Сможем ли мы устоять перед искушением плоти? Потому что, если, к примеру, взять нашего брата парикмахера — жены у нас невозможные образины. Это странно, непонятно, но это факт. — Он недоуменно растопырил пальцы. — Не смейтесь, господин актер! Я говорю сущую правду! Когда мы на них женимся, они вроде и ничего, а потом глядеть противно. Посмотрите на жен местных цирюльников — Бонометти, Друзо, Макола, или на собственную мою супружницу. Нет, лучше не смотрите! Я и сам на нее не смотрю, чтобы не сглазить.
Он растянул рот до левого уха, помахал шляпой и сумкой и пустился дальше.
Всю дорогу до городских ворот адвокат смеялся. Здесь он сразу напустил на себя серьезность и прикрыл полой сетку с яйцами. Впрочем, без излишней торопливости.
— Так все же лучше для проформы. Хоть я здесь достаточно известен, и никто не осмелится…
Таможенный чиновник приложил к шляпе с пером два пальца.
— Здравствуйте, Чигонья, — милостиво откликнулся адвокат. И, повернувшись к своему спутнику, свысока добавил — Видали?
Тихонько насвистывая, он вытащил из-под полы сетку с яйцами.
На улице на них оглядывались. Между притворенными ставнями адвокат замечал в окнах бледные лица и глаза, жадно устремленные на актера, который шел, не поднимая головы. Тогда адвокат взял своего красивого спутника под руку и, дружески склонившись к нему, начал что-то говорить и смеяться, выказывая ему самые нежные, можно сказать, братские чувства. Когда, миновав площадь, они проходили мимо полукруглых аркад ратуши, на балкон второго этажа вышла, тихо напевая и держа перед собой тяжелую звериную шкуру, молоденькая синьора Камуцци и, развернув, стала вытряхивать ее. И тут же опустила от неожиданности.
— Ах, простите, господин адвокат! Я вас не заметила!
— Продолжайте в том же духе, сударыня! Для меня это честь! — воскликнул адвокат, шарахаясь от летящего сверху мусора.
Синьора Камуцци так и застыла, наклонясь над шкурой, которую она подняла и бросила на балконную решетку, и, вся зардевшись, пристально поглядела на юношу. Тенор снял шляпу. Она кивнула ему медленно и очень серьезно. Адвокат еще долго перхал и отплевывался. Не доходя до кафе, он снова остановился и зашептал, усиленно помогая себе руками:
— Скажите на милость, ведь это же форменное безобразие, что у кретина Камуцци такая жена, и притом она не обманывает его. Вот поймите женщин! Именно эта безусловно верна.
В дверях ратуши показался высокий, тощий, весь в белом, как вчера, но с еще более заметными мешками у глаз старый тенор Джордано и, не спеша, дабы все могли оценить игру бриллианта на его пальце, поднес руку к шляпе.
— А!. Кавальере! — Адвокат со всех ног кинулся к старику и засопел ему на ухо — Вам посчастливилось, кавальере! Вы квартируете у самой хорошенькой женщины в городе. Такой человек, как вы, конечно, не преминет воспользоваться случаем. Помните, на вас устремлены все взоры!