Генрих Манн – Том 2. Учитель Гнус, или Конец одного тирана; В маленьком городе (страница 114)
В пустынном умолкшем городе, безмолвно, словно и город ждал чего-то вместе с Альбой, произошло незаметное движение. Пресловутый ставень за колокольней дрогнул, еле-еле дрогнул и чуть приоткрылся.
А в противоположном конце города, за Корсо, в своей воздушной мансарде над мастерской кузнеца, капельмейстер перепрыгивал через стулья, — хватался за сердце и опять прыгал. И только раз он остановился как вкопанный перед чем-то, что неодолимым препятствием стало перед ним, и у него поникли уголки рта и опустились руки… Задорный прыжок — и, торжествуя, он обрушился на клавиатуру рояля, на каждом такте встряхивая головой и подпрыгивая на своем табурете, словно он скакал верхом на коне и попирал его копытами весь мир.
А с вышки колокольни смотрел вниз дон Таддео. Он стоял на тесной площадке и видел под собой только зубцы башни. С незримых крыш взлетали серые соколы, вокруг него мерцала синева. А взор его блуждал за городом, в зеленых просторах, где небольшая кучка людей, щепотка пыли, постепенно уползала вдаль. Одно зернышко в этой щепотке пыли вмещало для него целый мир: ненависть и страсть, вожделение и высшую мудрость, грех и искупление. Где он теперь, этот мир? И кому он вновь откроется? Она ушла далеко, далеко! Тоска охватила его! «Еще хоть раз, господи, покажи мне ее! Сотвори чудо, покажи ее один-единственный раз!..» Как вдруг что-то неизъяснимой радостью коснулось сердца. Дон Таддео пал на колени. Господь прошел мимо него; слова его еще звучали в ушах священника. «Так как она лишь зернышко праха, прими в свое сердце весь мир праха! И раз ты не вправе любить одно человеческое создание, возлюби весь род человеческий!»
Какой-то шум послышался в переулке: Альба прикусила губу. Чьи-то шаги! Голова ее откинулась назад, она схватилась за грудь… Нет, умирать еще рано, она не хочет умереть, не отомстив. Его невидимые шаги все ближе и ближе: какие они тяжелые и зловещие! Казалось, он наступал ей на сердце и оттуда брызгала кровь. С перекошенным лицом она шарила в складках платка, задыхалась, вся порезалась, пока, наконец, блеснув в воздухе, рука ее не поразила эту ненавистную грудь.
Он покачнулся — это было на самом углу площади, — глаза его смотрели испуганно и недоуменно. Но вот он увидел ее, упал перед ней на колени, беззвучно шепча ее имя, и повалился навзничь. С усилием перекатился на бок, хотел облокотиться…
Она, шатаясь, пошла прочь, но, отойдя на несколько шагов, круто повернулась и растерянно посмотрела по сторонам.
«Одна? Одна? А я и не подумала о том, что останусь одна!»
И она бросилась к нему, схватила за плечи.
— Нелло, вставай! — Затаила дыханье. — Негодный мальчик, почему ты не встаешь? — И, поникнув, оглянулась на окружающую пустоту. — Неужели это я сделала?
Она припала лицом к его груди и зарыдала…
Там, позади, окно резко дрогнуло.
Альба осушила слезы его волосами, она целовала его губы, она легла рядом, прижалась к нему всем телом. Шаря рукой по земле, она говорила ему:
— Никогда уже солнце не будет согревать нас обоих. Как темно вокруг! Я больше не вижу себя в твоих глазах… — Она нашла нож, сказала: — Бедные мы, нам пришлось проститься с жизнью! — и всадила его себе в сердце.
Оконный ставень за башней захлопнулся. От тех двоих, что остались лежать на краю площади, шаг за шагом отступала тень. А потом загудел колокол, и гул его медленно и одиноко таял в тишине… Когда же он отзвонил двенадцать одинаковых ударов, на Корсо кто-то призрачным тоненьким голоском запел мелодию, которую уже не помнил никто из живых — и маленький древний старичок жеманно засеменил по направлению к площади. Выйдя на середину, он снял шляпу и начал раскланиваться с незримой публикой. Потом увидел тех, что, обнявшись, лежали на земле, отступил на почтительное расстояние, лукаво улыбнулся и приложил палец к губам.