Генрих Манн – Том 2. Учитель Гнус, или Конец одного тирана; В маленьком городе (страница 113)

Примадонна Флора Гарлинда опять подала в окно руку портному Кьяралунци, который стоял, не двигаясь, и не спускал с нее глаз. Однако как только дилижанс тронулся, лицо портного исказилось страдальческой гримасой, он бросился следом, но не успел пожать протянутую руку и споткнулся. Все рассмеялись, а Флора Гарлинда очень серьезно сняла с груди запыленную полотняную розочку и бросила ее на грудь портному.

Капельмейстер Дорленги стоял, отвернувшись, и смотрел в землю. Ему предложили вместе с оркестром проводить отъезжающих, но он только руками замахал: «Мне тащиться за какими-то жалкими комедиантами? Или вы не знаете, что я приглашен в Венецию дирижировать настоящей большой оперной труппой?» И вдруг из глаз его брызнули слезы. Народ молчал. Все расступились, давая ему дорогу. Минута, и он скрылся из виду.

— Поехали! Вали следом!

Как только дилижанс выбрался за ворота, вся улица Ратуши пришла в движение. Молодые люди в ярких галстуках и широкополых шляпах, поспешая быстрым шагом, опередили колымагу, и теперь шествие открывали стремительные звонкие переборы их мандолин. Посреди процессии грациозно перебирал ногами рысак Северино Сальватори-младшего, легкая плетенка покачивалась между двумя высокими колесами, и ах, — какой любезный кавалер! — соломенный кузов прямо-таки ломился от пестрого цветника хористок. Они сидели друг на друге, они висели на шее у молодого Северино, они вытаскивали у этого изящного денди, развалившегося на низеньком сиденье, подняв колени до самого подбородка, его монокль — и снова вставляли, причем он сохранял свою элегантную невозмутимость. Впереди Кьяралунци с друзьями что было сил дули в трубы, а позади, не уступая им пальмы первенства, ревниво усердствовал Ноноджи со своим оркестром.

Как ни роптали дамы, сидевшие в ландо хозяина гостиницы «Привет новобрачным», как ни затыкали уши, — все они до одной изъявляли желание ехать до самого Спелло. Ну, конечно, им-то что, поезжай себе со всеми удобствами, а каково-то пришлось всем остальным, когда мясник Чимабуэ, забрав своих друзей в тележку, непременно решил обскакать весь поезд. Кондитер Серафини сказал жене:

— Ты, может быть, в самом деле думаешь, что он катается для своего удовольствия? Нашла дурака! Он хочет на обратном пути прихватить теленка и провезти без пошлины. Ведь все таможенные чиновники тоже ушли провожать.

— Ну что же, — отвечала ему жена, — и нам бы не грех забрать виноград у Руфини. — И они побежали обратно за своей тележкой.

Люди все прибывали. Мужчины несли на закорках детей, женщины обмахивались веерами и постукивали высокими каблучками.

— Доброе утро, сестра Анна! Пойдемте с нами провожать актеров до Спелло! Денек-то какой выдался! — И вот уже облачко пыли скрыло их. Позади плелись отставшие.

— В городе ни живой души… Хромые и то взяли ноги на плечи. Синьора Ноноджи повезла свекровь в простой тачке. Давайте поможем ей.

Процессия уже достигла прачечной, как вдруг сзади послышался конский топот.

— Кажется, это сивый жеребец кузнеца. Но кто же сидит на нем?.. Клянусь Вакхом, — адвокат! Приветствую вас, господин адвокат!

Адвокат, подпрыгивая на своем кряжистом скакуне, любезно махал соломенной шляпой.

— Разрешите? — говорил он предупредительно.

— Вишь, разрешения просит! — восхищались в толпе. — Это тебе не мясник! Поезжайте вперед, адвокат, вам полагается быть в авангарде.

— Пропустите адвоката вперед! — послышались голоса, и толпа раздалась на обе стороны.

Разинув рот от напряжения и все же величественно улыбаясь, адвокат поскакал вперед.

— А вот и Галилео! Да здравствует твой ослик, Галилео!

— Еще бы ему не здравствовать, — отозвался Галилео из-под своей шляпы грибом. И, строго поглядывая на дорогу сквозь синие стекла пенсне, он рысцой затрусил дальше, стараясь не отстать на своей смирной пегашке от гордо гарцующего адвоката.

«Адвокат — великий человек, — повторял он про себя, — но и мы не последние люди».

Поравнявшись с коляской, адвокат, съехавший в седле набок, поклонился дамам.

— Чудесный день! И какое зрелище гражданского единомыслия, изобилия и величия! — воскликнул он, широким жестом обводя город, поля и народ. После чего он осведомился о Нелло Дженнари. На багажную телегу к своему другу Гадди он не сел. А из дилижанса вылез.

— Он опять взобрался в дилижанс, — заявила синьора Камуцци.

— Неужели? Вы сами видели?

— Все видели, не правда ли, синьора?

Адвокат приосанился, устремил нежный взор на Йоле Капитани и снова тронул своего сивого конька. Все радовались, видя его, а дети хлопали в ладоши при появлении Галилео Белотти верхом на ослике.

— А где же Дженнари? — спросил адвокат, догнав дилижанс. — У тебя его тоже нет, Мазетти? Знаешь ли ты, что мы отвечаем за своих гостей?

— Не беспокойтесь, адвокат, — сказал кавальере Джордано, делая ему знаки из окна, — это весьма пикантная история.

Он зашептал ему на ухо, адвокат слушал ухмыляясь.

— Узнаю актера! Такое уж это племя! Галантные приключения до последней минуты. Однако самую прекрасную из всех, — и в этом наша месть, — никто из вас не видел. Ибо она чаще всего скрывается во тьме…

И он показал на сумрачный сад, от которого на проезжающих как раз потянуло промозглым холодом. Холод ложился им на плечи, и в лицо им пахнуло могильным запахом древних кипарисов. Все вздрогнули и молчали, отвернувшись, пока не достигли поворота, где ярко сияло солнце.

И тогда адвокат сказал:

— Там живут те единственные, кто не заметил вашего приезда; они и нас не замечают. Как ни удивительно, но есть люди, которым дела нет до города, — этим фанатикам чужды великие проблемы человечества. Тесный сад, а потом смерть — вот и вся их жизнь.

И спустя немного продолжал:

— Здесь нелегко дышать. На том самом месте, где живут эти отшельники под пятой монастыря, когда-то стояли жилища гетер; они были жрицами в храме Венеры, и многие из них приносили свою жизнь на алтарь богини.

Адвокат всеми силами старался перекричать музыку, грянувшую по ту сторону сада; ибо Кьяралунци с товарищами, не доходя до Вилласкуры, с увлечением заиграл новый марш, и оркестр Ноноджи, разумеется, не отставал от них. Это был свадебный марш из «Бедной Тоньетты», и все принялись подпевать — сначала неуверенно и не слишком громко, пока дорога вела мимо этих неприветных мест, но с тем большим воодушевлением, когда их благополучно миновали.

А в ту самую минуту, как мандолины, почтовая карета, адвокат, Галилео и народ, оба оркестра, хористки в соломенной плетенке и народ, дамы в коляске, запряжка мясника, багажная подвода с Гадди и мужским хором, и народ вокруг, и народ позади, включая малышей, тащивших за собой по пыльной дороге самых маленьких, и какая-то отставшая пара, и матушка Ноноджи, восседавшая в тачке, — когда все эти люди, миновав густую тень Вилласкуры, вышли на свет солнца, что-то зашевелилось в сумраке сада и замерцало чье-то лицо.

Альба низко надвинула платок на лоб и, держась за ограду, пытливо глядела вдаль… Облака пыли все еще носились в воздухе. Но вот она вздрогнула и бросилась бежать. Она бежала к городу, неловко, оступаясь, словно прокладывая себе дорогу в густой толпе. Грудь ее дышала неровно, рот был испуганно приоткрыт, руки то и дело хватались за грудь, крест-накрест перевязанную платком.

И вдруг — в канаве кровью алели кусты рябины — она отпрянула, с ужасом посмотрела вниз, как будто дорогу ей преградило что-то страшное, — и, закрыв лицо руками, повалилась на камень.

Она подняла голову; ветер доносил к ней издалека нестройные, смятые обрывки музыки, а тут еще в часовенке среди полей послышался звон колокольчика. Все эти голоса, казалось, отпевали ее, они выбалтывали миру ее душевную боль, словно все это сон и наважденье. Так Пьеро, потеряв в день свадьбы Тоньетту, слышит, как далеко-далеко играют на флейтах деревенские дудочники — пифферари. Эти мысли заставили Альбу встать; понурив голову, она побрела домой. Разве ее горе не его горе? И разве все наши горести не тонут в мировой гармонии?

Не помня себя, она снова повернула и побежала вперед рывками, — то ей не хватало воздуха, то на нее нападали сомнения. На минуту она остановилась и, медленно качая головой, огляделась вокруг. Ветер все еще доносил запах полей, и, как всегда, нежно блестела листва олив, и небо было голубое. Альбе страстно захотелось погрузить руки в прохладную листву деревьев.

У городских ворот она остановилась и, зажимая рот платком, спряталась за черную колонну. В здании таможни — мертвая тишина, на улице не слышно шагов. Она схватилась за лоб; а вдруг все это безумие и обман? «Досчитаю до двадцати: если все будет тихо, я вернусь…» Но прокричал петух, и она вошла в город.

Она шла на цыпочках, ощупью пробираясь вдоль домов. В черном дверном проеме что-то блеснуло, и сердце у нее упало. А вот и площадь; Альба выглянула, площадь лежала пустая в ярком свете дня. Кошка, выгибая спину, нежилась на солнце; увидев девушку, она убежала. Чуть плескалась вода в фонтане. Как ноет тело от усталости! Как отяжелели ноги! С трудом добравшись до улички Лучии-Курятницы, Альба прислонилась к стене и закрыла глаза.

И тогда тишина закачалась и загремела, словно в городе ударили во все колокола. Сквозь шум лихорадочно пульсирующей крови она прислушалась к тому, что делалось на другом углу улицы. Солнце жгло ей веки и полуоткрытые губы. Спина бессильно скользнула вдоль стены, рука судорожно схватилась за узел платка: Альба, пригнувшись, ждала и слушала.