Генрих Манн – Том 2. Учитель Гнус, или Конец одного тирана; В маленьком городе (страница 106)
— Адвокат — великий человек!
Где-то в углу раздались хлопки. Капельмейстер, который дирижировал вверху на хорах, не замедлил отнести их на свой счет.
«Да, да, это прекрасное место!» — подумал он и продолжал размахивать палочкой — тихо-тихо, склоняя голову к плечу и затаив довольную улыбку.
«Я знаю, это Graduale [12] мне чрезвычайно удалось, недаром я писал его в ту ночь, когда Флора Гарлинда так жестоко меня отвергла. Какое счастье, что мне выпала на долю эта ужасная ночь! Все, что я выстрадал, пришлось удивительно кстати для моего «Пути к духовному совершенству». Закончив его, я уже не сомневался, что моя любовь будет награждена, и на радостях написал свое «Аллилуйя»».
Он поднял в воздух палочку и оглянулся на дона Таддео. Сердце так и прыгало в его груди. «Мое «Аллилуйя»! Сейчас все его услышат! О, только бы дожить до этого!» От нетерпения палочка плясала у него в руке.
— Аллилуйя… — запел дон Таддео.
Капельмейстер еще раз окинул всех взглядом. А потом медленно опустил руку, чувствуя, что его заливает неудержимая волна радости… И вдруг его всего передернуло: «Проклятая валторна! Так я и знал!» Все завертелось перед ним, он стал белее колонны позади и раздраженно замотал головой.
— Опять вы поторопились, Кьяралунци! Ну, конечно, вы не можете вступить вовремя!
— Это он нарочно, чтобы насолить вам, — прошипел из-за своего кларнета Ноноджи.
Портной, залившись краской, отшвырнул от себя валторну.
— Как вы смеете бросать на середине! Ах, вы на меня обиделись? Ну что ж! — И капельмейстер, подняв руки, спрыгнул с возвышения: — Тогда сами дирижируйте! Вам и карты в руки, вы, конечно, знаете мою музыку лучше, чем я.
Музыканты один за другим опустили инструменты. Хор умолк. И только орган продолжал исполнять «Аллилуйя» да Нина Цампьери изредка роняла аккорды на арфе, и они звенели, как капли дождя в грозу.
Портной опрокинул свой стул, теперь они стояли лицом к лицу. У капельмейстера глаза готовы были выскочить из орбит, он весь посинел; схватившись за горло, он выкрикнул с усилием:
— Вы, видно, оттого о себе возомнили, что ваша жена спит с тенором!
Все вскочили. Бландини, Аллебарди и молодой Мандолини втроем не могли удержать портного. Красавец Альфо обхватил его за бедра. Ноноджи и старичок Дотти удрали вниз по винтовой лестнице. Хор жался вдоль стен. Кто-то крикнул: «На помощь!»
— Что это вы там ногами топочете? — кричали снизу. — Что у вас стряслось?
Учитель Цампьери перегнулся над балюстрадой.
— Маэстро захворал. Вещь очень трудная, а ведь он еще вдобавок сам написал ее!
— Тише! Пипистрелли зажигает свечи!
Дон Таддео снова перешел на левое крыло алтаря. — Как он горбится! — сказала мамаша Парадизи. А синьора Цампьери:
— Можно подумать, что он взбирается в гору.
На ступенях часовни Чиполла, пав на колени в густой толпе и широко открыв глаза, в которых отражалось сиянье свечей, обе служанки, Фанья и Нана, трепетно прижимали к груди неотмытые от сажи руки.
— Видишь крест? У него крест за спиной. Он хочет пострадать за нас!
Горели уже все свечи, и их трепетные венчики сливались на фоне позолоченной алтарной ниши в одно сплошное сияние. Все выше взлетали кадильницы в руках малолетних Друзо и Коккола, все гуще клубился ладан, и из облаков его доносились слова евангелия.
Бландини, Аллебарди и молодому Мандолини удалось стащить портного с лестницы. Задыхаясь, он требовал жену. Но она была где-то в толпе на другом конце храма, и ему пришлось ждать в притворе. Слышно было, как он нервно шагает взад и вперед, все гадали, что с ним… И вдруг к небу взвилась мелодия; словно вырвавшись из единой груди, она мощно ширилась, исполненная надежды и ликования.
— Credo! [13] Ну, знаете, это просто замечательно!
— Это же из «Бедной Тоньетты», — уверял Полли.
— Гляди ты, какой молодец наш капельмейстер, а я и не знал!
Когда пение кончилось, все головы поднялись вверх, послышалось сдержанное: «Браво, маэстро!» — а между тем дон Таддео в своем переливчатом, искрящемся парчовом одеянии еще с большим смирением сгибался перед алтарем, и руки его все исступленнее тянулись ввысь.
— Сниди, дух святой!
Бормоча, он омыл руки.
— Orate, fratres! [14] — раздался его возглас, а за ним — нарастающее звучание хора:
— Sanctus! Sanctus! Sanctus! [15]
Взволнованная тишина ожидания. Женщины перешептывались, по рядам мужчин пробежал тревожный трепет… И вот звон колокольчика.
В едином порыве все соскользнули со скамей, с карнизов и ступенек. Слышно было, как стукнули костыли старушки Ноноджи, повалившейся на колени, явственно похрапывающую синьору Джоконди дочери растолкали второпях и потянули за собой вниз. Все опустили головы — дон Таддео высоко поднял сверкающую чашу. Ее белое донышко глядело сверху на прихожан, словно помутившееся око спасителя, и рядом с ним в наступившей долгой тишине померкли от усталости и горя глаза священника.
— И остави нам долги наши, — произнес он чуть слышно. С величайшим напряжением, раскинув руки, словно на кресте, обратился он ко всей толпе: «Pax Domini!» [16] И уже под кашель прихожан, дружно спешивших к выходу, под шум отодвигаемых стульев и шарканье ног хор откликнулся на его молитву:
— Но избави нас от лукавого…
Аптекаря толпа одним из первых вытеснила на улицу.
— Что с тобой? О чем ты плачешь? — спросил его Полли.
— Ах, как чудно прозвучал Agnus Dei! [17] И вся месса, — до чего же она трогательна и поучительна! Давно я ничего этого не слышал.
И так как с той же волной вынесло и его жену, он обнял ее и влепил ей в правую и левую щеку два смачных поцелуя. Она приняла эти изъявления любви с отменной кротостью.
— Все это меня не волнует, — сказал Полли. — Главное — адвокат. Надо пойти за ним. — Он направился к Малагоди, канатчику и к Скарпетте. — Что вы скажете, господа? Настало время заключить мир. Этого требуют дела, и, наконец, ведь мы же люди!
— Ну что ж, мы не против, — отвечали те. — Из-за этих неурядиц крестьян совсем не видно в городе, даром что сегодня воскресенье. От этого страдаете вы, но и мы страдаем.
Перед храмом кум Акилле остановил булочника Крепалини с его друзьями.
— Уж не думаете ли вы, что адвокат станет вам мстить? Вы его не знаете. Адвокат благороднейший человек, настоящий рыцарь.
— Я ручаюсь за моего друга, — вмешался аптекарь. — Он непременно возобновит вашу монополию.
Однако булочник только почесал в затылке и постарался затеряться в толпе, которая поздравляла капельмейстера. Маэстро прислонился к стене храма и, остужая горячие ладони о камень, смущенно улыбался. «Так, значит, моя музыка внушила им возвышенные чувства, — думал он. — Их страсти очистились, мир воцарился в их душе. А я — я погибал от любви, когда писал свою мессу, погибал из-за Флоры Гарлинда».
Так как маэстро хранил молчание, поздравители постепенно разошлись, а он все еще стоял у стены и улыбался в пространство. Как вдруг к нему, сияя благоволением, подошел кавальере Джордано и протянул ему украшенную перстнем руку.
— Маэстро, у меня для вас приятное известие; оно прибыло со вчерашней почтой, но я решил подождать успеха вашей мессы, чтобы увенчать ваш триумф. Маэстро… — И с блаженно легким жестом, словно взмахнув волшебной палочкой — Вы ангажированы труппой Монди-Берленди на место второго дирижера оркестра и едете с ними в Венецию на осенний сезон.
Улыбка застыла на лице капельмейстера. Кавальере Джордано призывал стоявших поблизости в свидетели радостного события.
— Ну, что вы скажете? Не правда ли, заслуженное отличие! Наш маэстро Дорленги не только талант, он еще и на редкость симпатичный талант.
Все согласились с этим. Синьора Камуцци толкнула синьору Парадизи.
— Ах, синьора Аида, мы только что говорили, что месса маэстро настроила нас на особо благочестивый, ладно вот он уже нас покидает.
— Что ж, это в порядке вещей, — сказала Флора Гарлинда. Большие голубоватые круги вдруг легли под ее глазами, которые смотрели очень сурово, тогда как оттянутые от десен губы пытались изобразить улыбку. Она схватила безжизненную руку капельмейстера и сильно ее тряхнула. — Я так и думала, что он всех нас обгонит. Хоть я тоже отстала, маэстро, прошу не забывать меня. Кстати, я немало для вас сделала. Ведь это я подала малютке Рине мысль о труппе Монди-Берленди. Надеюсь, вы еще помните служаночку Рину, которую вы, маэстро, так любезно уступили кавальере Джордано?
Кругом смеялись. Старый Цеккини прыснул. Капельмейстер неожиданно повернулся и побежал. Обогнув храм, он припал к стене: видно было, как вздрагивает у него затылок. Кавальере Джордано поспешил за ним с распростертыми объятиями.
— Мой милый Дорленги, не обращайте внимания. Это ошибка, уверяю вас, и только ваш незаурядный талант…
— Оставьте, кавальере, это от неожиданного счастья… У меня нервы сдали. А к тому же…
Он тыкался во все стороны, как слепой, хватался за лоб и стонал, точно от сильной боли.
— Я ославил вас, подвел под беду, — вас, моего благодетеля!
Кавальере зашмыгал носом.
— То есть как это, мой милый? Объяснитесь!
Но капельмейстер, приставив кулаки к вискам, только стонал: «О! О!»
С площади доносились крики:
— Мы хотим мира! Мы хотим адвоката!
И ответный рев Савеццо: