Генрих Манн – Том 1. Новеллы; Земля обетованная (страница 96)

— Позвольте, что вы имеете в виду?

— То, что мне вполне ясно, почему ваш брат не носит лакированных ботинок. У него просто нет на это средств. Ведь те карманные деньги, которыми я его так щедро снабжаю, вы, милая Гризельда, у него отбираете, чтобы приобрести на них Золотые Трясины.

— Ах, какая подлость, какая подлость!

— Ведь не станете же вы отрицать, милая Гризельда! Довольствовались бы посылкой на мои деньги шерстяных чулок в Палестину для обращения в христианскую веру еврейских детей! Но с недавнего времени вам понадобились Золотые Трясины!

— Какая подлость!

В пылу возмущения фрейлейн Гохштеттен громко взвизгнула. Андреас корчился от сдерживаемого смеха; он уткнулся лицом в шею Адельгейды. Нет, это просто замечательно. Та самая Гризельда, которая нынче еще смерила его взором, полным ледяного презрения, которая расхаживала с такой неприятной и кислой миной, будто здешнее общество внушает ей столь сильное отвращение, что ее мутит и она не может ни к чему притронуться, — эта самая аристократическая старая дева ничем не лучше хотя бы Капеллера или Дидериха Клемпнера! Она тоже хватает золотые, которые валяются на полу!

— Если бы я только подозревала, — всхлипывала фрейлейн Гохштеттен. — Если бы у меня было хоть малейшее подозрение, в какую семью попадает мой брат. Никогда, никогда бы я этого не допустила.

— Малейшее подозрение, милая Гризельда? — спокойно возразила Аста. — Немного же вам нужно! Вы же были точно осведомлены обо всем, о чем вам требовалось знать. Но, ради скромных доходов, на которые вы рассчитывали, вы вполне примирились с самыми предосудительными вещами. Между прочим, с моей мамашей, всеми уважаемой матроной. Так вот, видите ли, я также оставляю за собой право поступать по своему усмотрению. Современная женщина обязана из уважения к самой себе обманывать мужа, раз он ее не понимает, не носит лакированных ботинок и не выполняет супружеских обязанностей. Она обманывает его открыто, без постыдных уверток и с подлинным шиком. Она избирает любовника, против которого супруг ничего не может возразить, человека его же общества, хотя бы даже его друга. Он был бы вправе протестовать, если бы я выбрала ему в соперники своего кучера. А ведь именно так или в таком роде поступает моя мамаша, и вам, милая Гризельда, это было давно известно. Вы не хуже меня и любого из бывающих здесь в доме знали, что фрау Туркхеймер питает недостойную слабость к молодым людям неизвестного происхождения, с двусмысленным положением в обществе и темными доходами. Последний из этих сомнительных обольстителей…

Андреас не дослушал Астиной речи. Он почувствовал, как тяжело дышит рядом с ним Адельгейда, и понял ее умоляющий взгляд. На прощанье он шепнул ей:

— Прости, что я говорю это тебе, но у твоей дочери черствая душа. Для нее не существует ничего святого.

Когда же она печально кивнула ему в ответ, у него нашлись для нее ласковые, отрадные слова:

— О, ты не такая! Спасибо тебе за все!

Затем он бесшумно, но с достоинством вышел из комнаты через главную дверь. Колкости Асты, в которых слышалось брюзжание бессилия, ничуть его не тронули. Он был глубоко удовлетворен разоблачением Гризельды, не устоявшей перед соблазнами Земли обетованной. И опять он испытал печальное удовольствие видеть людей насквозь.

На лестнице его ослепил поток света. Он хотел присесть на одну из скамеечек, на кожаной обивке которой был вытиснен турок, размахивающий саблей; но из высоких кустов гелиотропа, из-за орхидей и пурпурных кактусов выглянула бледная жирная физиономия господина Штибица, приветливо поклонившегося ему.

— Ну вот, а мы не знали, куда вы запропастились, уважаемый маэстро. Как вы насчет того, чтобы сыграть разок? Будьте добры, внесите чуточку оживления в нашу лавочку. Что? Не собираетесь? Полноте, разве о лошадках речь! Чего стоят лошадки? Что такое лошадки? Детская забава. Пойдем попробуем разочек, один разочек в баккара. Верно, еще не пробовали? А ведь это входит в образование, и при вашем всем известном счастье вы можете выиграть кучу денег.

Но Андреас уже сбегал с лестницы. Он думал:

«Пока биржа приносит достаточный доход, баккара мне ни к чему».

От Туркхеймеров он пошел пешком и, помахивая тросточкой, насвистывая, направился эластичной походкой на Потсдамерплац. Здесь он зашел на телеграф и в свободных изящных выражениях набросал телеграмму, которая извещала «Гумплахский вестник» о «феноменальном, сногсшибательном успехе «Непонятой», последнего драматического произведения высокоодаренного уроженца вашего города, господина Андреаса Цумзе, сразу завоевавшего симпатии столицы».

Затем счастливый поэт отправился на покой и заснул с той мыслью, что к его пробуждению телеграф и пресса раздуют его славу до неслыханных размеров.

Утром в десять часов посыльный принес ему в постель сверток. В нем оказалась голубая атласная бомбоньерка, и в самом радужном настроении он тут же, одеваясь, набил себе рот конфетами. Радость душила его, ему необходимо было с кем-нибудь ею поделиться, но Кёпф уже ушел. В коридоре Андреас столкнулся с фрейлейн Левцан, которую он после своего неудачного визита упорно избегал. Она хотела пройти, не поклонившись, но ее угрюмое лицо нарушало его настроение. Он ощутил потребность развеселить озлобленную девушку и без долгих разговоров так сильно ущипнул ее за щеку, что она громко взвизгнула. «Она действительно совершенно немузыкальна», — подумал он, но все же обнял ее за талию.

— Что вы, белены объелись, что ли? — спросила она с наигранным кокетством, стараясь высвободиться.

— Белены? Нет, дамы присылают мне к завтраку другие деликатесы. Знаете ли, фрейлейн Софи, случается мимоходом одерживать маленькие победы.

— А у вас одно на уме: чем бы прихвастнуть.

— Избави боже. Сущая правда. Не угодно ли отведать?

Она жеманно сунула в коробку два пальца. Но во второй раз оказалась менее сдержанной, а в третий запустила в бомбоньерку всю руку. Он испугался.

— Не стесняйтесь, пожалуйста, — сказал он. — Как вам нравится?

— Сладко, — причмокнула она и попыталась сложить в лукавую усмешку губы, между которыми проступило немного шоколадной кашицы. Но вдруг она перестала грызть и вытаращила глаза. Она достала из бомбоньерки бумажку и сунула ее ему под нос. Он покраснел: это была ассигнация в тысячу марок.

— Ах, это, верно, от тети, — пролепетал он, стараясь овладеть собой.

— От тети Адельгейды, так ведь?

— Вы знаете?

Она язвительно хихикнула.

— Ну, кое-что всегда узнаешь, знакомые у каждого есть.

Он пожал плечами.

— Раз это доставляет вам удовольствие…

— Еще бы, вы как сыр в масле катаетесь, так вам наплевать, что люди скажут. Какая добрая старая тетушка, дарит своему дорогому мальчику сласти!

Она все еще размахивала у него под носом кредиткой. Он опомнился и вырвал у нее деньги.

— Однако у вас собачий нюх! — холодно заметил он и повернулся к ней спиной.

Ее злой смех преследовал его до самой комнаты. Он понял, что обманул ее ожидания; отсюда и ее раздражительность. Но чем может она насолить ему?

Он вышел из дому, купил «Ночной курьер» и за обедом упивался, словно лаской гурий, медоточивой лестью Абеля. Затем он зашел в редакцию отдать благодарственный визит критику и, словно по рассеянности, сунул под бумаги у него на письменном столе четыре сотенных.

Вскоре по его возвращении, в половине четвертого, у входной двери раздался звонок, и он услышал хорошо знакомый шелест платья Адельгейды. Однако она не сразу вошла к нему; ее, по-видимому, задержала фрау Левцан. До Андреаса донесся грубый, тягучий голос старухи:

— Извините, сударыня, мне надо вам словечко сказать. Уж вы, сударыня, не обижайте меня, бедную женщину, управляющий-то пронюхал, что к моим жильцам дамы повадились.

— Я вас не понимаю, — ответила Адельгейда.

— Погодите маленечко, поймете. Жильцам принимать дам по нашим правилам не полагается. Управляющий может меня в любой день выгнать. А не выгонит, так плату за квартиру набавит. Надо людей знать, все они на один лад: каждый норовит прижать тебя как только может.

«Так, попытка вымогательства, — подумал Андреас, — вот во что вылилась щепетильность семьи Левцан». Тихонечко приоткрыл он дверь и поглядел в щелку. Софи, готовая ринуться в бой, стояла позади матери; она больше не заботилась о выражении своего лица и взглядом барышника — оценивающим, жадным и недоверчивым — рассматривала Адельгейду и ее костюм. Она перевела глаза с бриллиантовых серег на зонт с золотой ручкой: казалось, она хотела вырвать его из рук посетительницы.

— Вы, сударыня, конечно, не откажетесь прилично вознаградить нас? — поддержала она свою мамашу.

— Вознаградить вас? — спросила Адельгейда, скорее удивленная, чем рассерженная. — Но за что же? Какое мне дело, что хозяин набавит вам?

Но фрау Левцан потеряла терпение.

— И вправду она такая бестолочь или прикидывается? — спросила она дочку.

Софи ответила:

— Мы свои деньги без труда получим, стоит нам только обратиться к вашему супругу.

Наглая угроза возмутила Адельгейду.

— Моему мужу известно, где я бываю, — сказала она с холодным пренебрежением.

— Ишь ты фря какая! — крикнула старуха, и честное простонародное негодование левцановской семьи излилось на Адельгейду. — От таких дел все нутро переворачивает. Богатая барыня шляется к одинокому жильцу, а супругу известно, где она бывает! Господи, срамота-то какая! Ну, доложу я вам, ежели у господ такое творится! Уж на что я не люблю на людей наговаривать, но от таких дел волосы дыбом становятся.